Реальная история монархов не имеет ничего общего с чисто символическим и заботливым правлением современной королевы Елизаветы II. Античный мир был жестоким и безжалостным. Оказавшись на вершине, Антонин должен был укрепить власть, защитить себя и обеспечить наследие, которое останется на все времена.
Но этого не произошло.
В течение 23 лет правления и незавидной, невозможно трудной работы по подготовке мальчика себе на замену Антонин давал мастер-класс по воздержанности. Он был не просто уравновешенным и добропорядочным человеком — уравновешенным и добропорядочным главой огромной империи. Миллионы подданных поклонялись ему, как всемогущему богу!
Ни разу он не поставил себя на первое место. Ни разу не отдал предпочтение интересам собственной семьи в ущерб интересам народа. Вместо того чтобы жаловаться или плести интриги, он принялся за работу, которая, должно быть, казалась (по крайней мере, сначала) совершенно несправедливой и неблагодарной.
Античные историки отмечают, что за время своего правления Антонин не пролил ни капли крови — ни внутри государства, ни за границей[181]. Эти мягкость и преданность стране, своему делу, тем, кого он любил, принесли ему прозвище — пусть не такое славное, как у Александра Великого, и не такое устрашающее, как у Вильгельма Завоевателя, но более величественное: Антонин
Проявлять умеренность и самоотдачу, противостоять искушениям, преодолевать стрессы, неизбежные при управлении 70–80 миллионами человек, населяющих более 9 миллионов квадратных километров территории, — святое дело.
Римский император Антонин Пий делал реально то, что для королевы Елизаветы было лишь формальными церемониями. Он имел право принимать законы и обеспечивал их соблюдение, рассматривал судебные дела. Он мог вести войны, управляя самой безжалостной военной машиной того времени. Добавлял или удалял дни недели, полностью распоряжаясь римским календарем. Будучи pontifex maximus (верховным понтификом), то есть главным жрецом, он мог изменять и догматы римской религии.
Мы знаем, как употребляли такую власть большинство императоров. Страницы, тома,
Так почему же Антонин, ставший исключением в римском правлении, не так известен?
Такова ирония умеренности. Она делает нас лучше и гораздо реже жаждет признания величия. Антонин был явно равнодушен к внешним почестям и активно избегал их[183]. В знак уважения ближе к концу его правления сенат предложил переименовать сентябрь и октябрь в антонин и фаустин — в честь императора и его жены; однако Антонин не согласился. Июль и август носят имена Юлия Цезаря и Октавиана Августа даже две тысячи лет спустя — скромному Антонину не досталось такой вечной славы.
По большому счету Антонин стал
Не убив как соперника[184], а полностью посвятив себя превращению его, преемника Марка Аврелия, в великого человека (а он затмил в итоге приемного отца), Антонин обрек себя быть помещенным в исторические примечания[185].
Слово
Они оба реагировали на необычные обстоятельства, которые свели их и которых ни один из них не выбирал. Почти вся история предрекла бы, что дело закончится катастрофой, но вместе они достигли такого величия, которое не поддается воображению — только описывается в сказках и притчах, но не украшает помпезных залов власти.
Чему именно Антонин научил Марка?
Начнем с тела.
Антонин обладал выносливостью. И произвел на молодого человека впечатление тем, что «после острых приступов головной боли он, снова молодой и цветущий, был при обычных занятиях»[186]. Антонин заботился о себе не только из-за важности здоровья, но и потому, что в здоровом состоянии он мог бы лучше вести дела империи.
Марк Аврелий описывал отношение отца к здоровью так: «Забота о своем теле с умеренностью — не из жизнелюбия или для того, чтобы красоваться, но и без небрежения, а с тем, чтобы благодаря собственной заботе как можно меньше нуждаться во врачебной, в лекарствах или наружных припарках»[187].
Антонин продемонстрировал Марку: человек, обладающий большой властью и богатством, вполне может обходиться без телохранителей и прочей мишуры своего положения. Марк увидел, «что можно выглядеть почти так же, как обыватели, не обнаруживая при этом приниженности или же легкомыслия в государственных делах, требующих властности»[188].
Если нужно было что-то сделать, Антонин энергично трудился от рассвета до заката. Марк отметил даже мелочи: Антонин предпочитал простую пищу, пил воду, а естественные надобности справлял в отведенное время, чтобы в неподходящий момент его не отвлекли от государственных дел[189]. Но для Антонина это было не второстепенным, а важным и символичным.
Сообщают, когда он состарился и стал сутулиться, то привязывал к груди липовые дощечки, помогающие держаться прямо. Он был прямолинеен в фигуральном смысле и заботился, чтобы и буквально так выглядеть.
Однако не следует думать, что из-за жесткости он производил неприятное впечатление, — все было наоборот.
«К нему подойдет, пожалуй, то, что рассказывают о Сократе, который мог равно воздерживаться или вкусить там, где многие и в воздержании бессильны, и в наслаждении безудержны, — писал Марк Аврелий в «Размышлениях», сравнивая навык приемного отца поддерживать этот трудный баланс с умениями Сократа, весьма бережливого и жизнелюбивого. — А вот иметь силу на это, да еще терпеть и хранить трезвость как в том, так и в другом — это свойство человека со сдержанной и неодолимой душой»[190].
Жизнь в достатке предоставила Антонину материальные блага, которые он принимал и использовал без высокомерия и зависимости. Как отмечал Марк, «так что покуда есть — брал непринужденно, а нет — не нуждался»[191].
А что насчет характера?
Антонин и здесь был образцом. Он научил Марка «неколебимому пребыванию в том, что было обдумано и решено»[192]; это означало, что «он вообще ничего не оставлял, пока не рассмотрит дело вполне хорошо и ясно»[193].
Среди умений Марк отмечает: «Во время совещаний расследование тщательное и притом до конца, без спешки закончить дело, довольствуясь теми представлениями, что под рукой»[194]. Он умел, «когда нужно, напрячься или расслабиться»[195], знал, как пройти по этой наиболее зыбкой и деликатной грани. Независимо от того, с чем он имел дело, к проблеме требовалось подходить «обдуманно, по порядку и будто на досуге, невозмутимо, стройно, сильно, внутренне согласно»[196].
Он не отклонялся от темы, и сбить его было нелегко. Уважая подлинные философствования, он не утомлял ими людей. Когда Антонин ошибался, то признавал свою неправоту, не боясь ни ответственности, ни вины. Ни один (даже самый хороший) правитель не может рассчитывать избежать критики. Антонину ее доставалось в избытке, многие нападки были несправедливыми и необоснованными. Однако он отказывался отвечать низостью на низость. Игнорировал доносчиков и сплетников. Терпел расспросы, потому что они делали его совершеннее, даже если это и означало признание ошибки.
В отличие от Нерона, который когда-то сослал какого-то поэта за талантливость, он радовался совершенствованию своих идей. Несмотря на весь свой гений и авторитет, Антонин без труда давал слово советчикам и прислушивался к их мнению — умение, которым обладает мало кто из людей с неограниченной властью; еще реже его сохраняют или беспокоятся о его развитии.
Редко можно было видеть Антонина расстроенным во время работы. Еще реже это случалось в компании друзей. Он никогда, по словам Марка, не был, что называется, «в мыле». Несмотря на стрессы, не было «ничего резкого, не говорю уж беззастенчивого или буйного»[197]. Если вам это кажется слабой похвалой, стоит отметить: Адриан однажды ткнул пером в глаз рабу за допущенную ошибку.
Антонин не был падок на лесть, но сам старался раскрепостить других любыми способами. Посещая друзей, мог забыть о своем статусе и общаться запросто, заботясь только, чтобы с ним обращались так же. Однажды в доме одного друга он восхитился порфировыми колоннами и тут же спросил, где тот их добыл. Друг достойно ответил человеку, имевшему власть над жизнью и смертью всех подданных империи: «Когда приходишь в чужой дом, будь нем и глух»[198].
Он мог смеяться над кем-то, но можно было смеяться и над ним. Серьезно относился к работе, но не к себе. В нем, по выражению Марка Аврелия, идеально проявлялся человек, у которого была «строгость без притворства»[199].