По правде сказать, я бы с удовольствием приготовила ей бутерброд. Но мне достались лишь воспоминания о дне, когда я почти приготовила бутерброд с ливерной колбасой для Марты Стюарт.

Есть что-то особенное в том, чтобы просто стоять на берегу океана, наблюдая за размеренными волнами прибоя, ощущая, как постоянные перемены происходят прямо у твоих ног. Под шляпами, за стеклами солнцезащитных очков, под тенью парусов, никогда толком не разглядишь, кто это там, в океане, или машет вам с берега. Вполне возможно, где-то среди рыбацких лодок можно увидеть Марту и ее роскошную прогулочную яхту стоимостью в миллион долларов, или регату из яхт-клуба Нью-Йорка, или пару морских каяков (рыбаки называют их «лежачими полицейскими»), медленно плывущих от бухты к бухте. Это может быть кто угодно.

Дэн Фогельберг[108], бывало, частенько плавал туда-сюда между нашим берегом бухты и своим домом на островке Дир Айл. Роберт Макклоски[109] катался на моторке вместе с дочерьми, совершая путешествия вроде тех, которые описаны в его книге для детей «Однажды утром в Мэне». Э. Б. Уайт[110] тоже частенько проплывал на парусной лодке вдоль Эггемоггин Рич так близко, что со своей скалы я вполне могла добросить до него камень.

Кем бы они ни были – эти незнакомцы из самых разных слоев общества – вы проходите мимо, улыбаетесь, машете рукой и идете дальше. Если катер особенно красив, к приветствию можно добавить жест одобрения, подняв большой палец вверх.

А если он проходит совсем близко, можно крикнуть:«Класс!»

Океан поспособствовал карьере моего дедушки. Его яхта стояла на якоре в Вакс Харбор, а еще одна пришвартовалась неподалеку. Наверняка завязавшийся разговор по чистой случайности был связан с яхтами. Моряк, как и мой дедушка в молодости, говорил тихим и вкрадчивым голосом, этакий типичный ботаник. Оказалось, что он руководит группой ученых в Военно-морской научно-исследовательской лаборатории. В результате дедушка большую часть своей жизни проработал в этой лаборатории, а тот самый человек стал его куратором. И все это благодаря случайной встрече на яхте. С яхтами я освоилась не так быстро, как с вязанием. Бабушка показала мне лицевую петлю, и понеслось. С водой все сложнее. В плавании мне нравится все, но в момент, когда родители впервые взяли меня на яхту, я превратилась в того самого жуткого визжащего ребенка, от которого у всех сплошные неприятности. Стоило палубе накрениться, я поняла, что мой центр тяжести сместился и через секунду яхта перевернется и утащит нас за собой вниз, в пучину, в темные водные могилы.

Сыграло роль и то, что наша яхта швартовалась в Бухте мертвецов. Вернувшись в Мэн уже взрослой, я первые несколько лет простояла на берегу, тоскливо провожая взглядом из-под широких полей шляпы проплывающие мимо яхты. Такие грациозные, изящные – как же мне хотелось оказаться на одной из них! Я записалась на курсы яхтинга в местную морскую школу, и, наконец, после двадцати с лишним лет полного отрицания, приняла приглашение прокатиться на «Птенчике».

В морском мире название судна порой более известно, чем имя его владельца. «Птенчик» – одно из таких судов. Эта столетняя деревянная яхта была постоянным жильцом в нашей бухте со зловещим названием. На старых домашних видео, где мы садимся на нашу собственную яхту (я уже реву в тот момент), видны элегантные очертания «Птенчика» вдалеке. Если бы деревянные яхты были музыкальными инструментами, эта была бы одной из скрипок Страдивари.

Мой друг Дон вырос, управляя «Птенчиком» в нашей бухте вместе с отцом. Если во время отлива и можно было где-то сесть на мель, они обязательно на нее с садились. Будучи подростком, он отшлифовал и покрыл лаком практически каждый кусочек дерева, завязал каждый трос, отполировал каждую планку. Он знал эту яхту как свои пять пальцев и мог управлять ей даже во сне. Сейчас Дону уже за восемьдесят, хотя в душе ему все еще двадцать четыре.

Вплоть до недавнего времени он ходил под парусом в одиночку. В солнечные дни Дон раздевался догола, позволяя одному лишь штурвалу скрывать свои снасти (пардоньте за каламбур) от сторонних глаз.

В один прекрасный день его посетила гениальная мысль взять на борт цвергшнауцера Энни. Яростно облаивая волны, собачка потеряла равновесие и упала за борт. Дон ослабил все тросы и прыгнул в воду за собакой, но один из тросов зацепился. И добравшись до собаки, он обернулся как раз, чтобы увидеть, как его прекрасный «Птенчик» уплывает прочь. Проходящая мимо моторка стала свидетелем всего произошедшего и пришла на помощь, вытащив совершенно голого Дона из воды. Думаю, это был последний раз, когда он выходил в море в обнаженном виде или вместе с цвергшнауцером.

Все, чему меня не научили в яхтенной школе, я узнала от Дона. Он обладал мягким мудрым характером и вселял в меня доверие и уверенность на воде. Его напарник, Роберт, был более озорным, скорее даже, не побоюсь этого слова, – по-мальчишески шкодным. В наш первый выход в море Дон уверял, что все будет хорошо, а Роберт советовал сразу пойти и утопиться. Но Дон оказался прав, все было хорошо, и так каждый раз, когда мы выходим в море вместе.

Я подошла к первому повороту пятки при вязании носка со смешанным чувством ужаса и недоверия – хотя, раз уж на то пошло, я не знаю никого, кто умер от провязывания поворота пятки. Но пятка казалась такой сложной, такой архитектурно-структурной и пропорциональной. Вязание по кругу изначально не делало задачу легче. Я вязала по простейшей из когда-либо созданных схем, и все же в инструкции по вывязыванию пятки было слишком много рядов, слишком много цифр, слишком много делай-так-делай-сяк. Поверни работу. Теперь делай вот так, но не совсем так, как в прошлый раз. Теперь делай сяк, но уже чуть по-другому.

Поверни работу. Внимательно! Не смотри в окно! Поздняк. Все пропало.

Помнится, я цеплялась за эти инструкции, как за спасательный жилет в лодке, которая обреченно идет ко дну. С каждым новым рядом я видела только надвигающуюся катастрофу. И, наконец, достигла точки невозврата, далеко за пределами расстояния, позволяющего доплыть до берега. Мысль о возвращении назад так ужасала, и я панически надеялась, что мой носок переживет все это. Теперь, спустя множество выполненных пяток, я понимаю, насколько интуитивно просто вывязывать пятку носка. Нужно расслабиться, сделать глубокий вдох и мысленно представить всю картинку целиком. Спицы сами найдут дорогу, лодки созданы, чтобы держаться на плаву, ведь зачастую наш ум – наш злейший враг. В те дни, когда Дон зовет выйти в море на «Птенчике», я бросаю все, хватаю спасательный жилет и бегу – точно так же я забрасываю что-бы-то-ни-было на моих спицах и набираю петли для нового проекта, когда некоторые дизайнеры публикуют свежие инструкции.

Когда-то в прошлом и плавание под парусами, и вязание были важной частью моей повседневной жизни, теперь же они в какой-то мере перешли в область «эзотерики» – наряду с проигрывателями и перьевыми ручками – благодаря таким современным изобретениям, как двигатель внутреннего сгорания и вязальные машины. И все же – как изысканны оба эти занятия!

Управляя парусником, вы скользите по воде, движимые только силой попутного ветра и искусно установленных парусов. Вокруг – тишина, лишь шепот ветра и плеск воды, ну, может быть, легкое поскрипывание лодки. Если повезет, тюлень высунет голову из воды и посмотрит вам вслед. В середине бухты воздух пахнет сладко – так сладко, что голова идет кругом, когда я вдыхаю полной грудью.

Мимо пролетают бабочки-монархи, вокруг плещутся стайки дельфинов; я отталкиваю в сторону проплывающую корягу, пальцы оставляют следы на воде, я остро ощущаю совершенство момента.

Вязание же предполагает спокойный, не побоюсь этого слова, суховатый подход. Мы утихомириваем разум и позволяем пальцам направлять пряжу над, под, вокруг и прочь со спиц, снова и снова, раз за разом. Эти движения так просты, но что это? Неужели я вижу полотно? Да. Перед нами расстилается прекрасное, надежное, превосходное, полноценное вязаное полотно. Только от легкого шевеления пальцами.

Плеск волн – это шепот спиц, скольжение витков нити и волокон шерсти, сжатой энергии петель о твердую поверхность. Деревянные спицы создают рябь на воде, нашей лодке приходится бороться с течением. С металлическими спицами скольжение более стремительно, его порой прерывает только «клац-клац-клац» металла о металл, будто спицы – стальные мачты парусников, качающихся на волнах в гавани. Иногда нас приветствует случайный прохожий: клочок зелени, разновидность петельки, а может, узелок. Мы приветствуем его и идем дальше, всегда вперед, сквозь волны петель на пути к нашей цели, рукаву, носку.

Как часто я встречаю людей, которые говорят, что умеют вязать, но при этом быстренько добавляют: «Но я, как бы это сказать, типа не настоящая вязальщица». Чушь. Ни материалы, ни готовый результат не сделают из вас вязальщицу. Можно владеть парусником Concordia[111] за 100 000 долларов и легко проиграть дилетанту за штурвалом лодки, которую тот взял у друга покататься (спросите меня, откуда я это знаю). А в ветреный день можно просто натянуть простыню вместо паруса на взятой напрокат байдарке и прекрасно провести время.