– Я понравился тебе, потому что тебе не приходилось пытаться быть хорошей рядом со мной. Потому что тебе не нужно было заботиться о том, чтобы не обидеть меня или не разочаровать.

Конечно же, он был прав.

– Но я сделала тебе больно. – Она смотрела на полку, а не на него. – Я попыталась убедить себя, что это не так, но правда в том, что я знала, как именно это сделать, и сделала. Когда я сказала о том, что ты не умеешь любить, то на самом деле говорила о себе.

Девушка посмотрела на него, но выражение его лица оставалось загадочным.

– Ты любишь сильнее любого известного мне человека.

– Нет, – сказала она. – Это не любовь. Или если и так, то эгоистичная любовь. Смотри, к чему она привела. Посмотри, что я натворила.

Она вспомнила Антона, рыдающего у нее на плече. Напряженные плечи Джуда, когда он рассказал им о священном слове и чего ему будет стоить его высвобождение.

Эфира несла ответственность за все это. Она воскресила бога в Бехезде. Она все это запустила. Она делала ужасные, немыслимые вещи, чтобы не разбить собственное сердце. И оно все равно разобьется. Разбивалось в течение семи лет.

– Я разрушила мир ради сестры, – сказала она. – Но не сделала того, что она хотела. Единственного, о чем она меня просила.

– Чего? – мягко спросил Илья.

– Не отпустила ее.

Она вспомнила Беру, как та воспользовалась последними остатками силы, чтобы попросить Эфиру – нет, умолять ее – остановиться.

– Но я сделаю это, – сказала Эфира, вытерев слезу, катившуюся по щеке. – Возможно, это убьет меня, но я это сделаю.

– Ну, я буду рядом, – сказал он, – если ты позволишь.

– Ты ничего мне не должен.

Он криво улыбнулся:

– Самое смешное, что ты убедила себя, будто можешь все сделать только хуже, но при этом заставила меня хотеть стать лучше. Заставила верить, что я могу быть лучше. Что я могу снова кому-то открыться, что, может, это даже стоит всей боли.

– А стоит ли? – спросила она, страшась ответа.

– Я все еще надеюсь узнать.

Она резко вздохнула: