– Она есть, она там, Грейс, – повторяет Реми, и в его словах звучит такая убежденность, что часть меня хочет заорать на него, сказать ему, что он не может этого знать. Что родители каждый день творят дикие и ужасные вещи, говорят тебе неправду. Некоторые вещи многие так и не узнают, но иногда они выплывают наружу, и, когда это происходит, нельзя прятаться от правды, поскольку это все равно ничего не изменит. Но его вера в мать непоколебима.

– Тебе просто надо копать, пока ты не найдешь, куда она поместила ее.

– Откуда ты знаешь, что она тебе не солгала? – спрашиваю я.

– Потому что это моя мать, – отвечает он. – Быть может, она и допускала в своей жизни ошибки, но она не оставила бы меня без защиты. Ни за что. И она защитила меня таким образом.

И в его словах звучит нечто такое простое и такое глубокое, что это возвращает меня в те дни, когда мои родители еще были живы. К шепоту ссор, к завтракам и ужинам, полным напряжения, к тому, как они замолкали, когда я входила в комнату.

Как же я могла об этом забыть, думаю я, опять ища магическую силу Реми. Как я могла забыть, какое напряжение царило в нашем доме? Как всякий раз, когда я оборачивалась, моя мать давала мне чашку чаю. И настаивала на том, чтобы я выпила его, хотя я бы предпочла выпить банку «Доктора Пеппера».

Как они попросили меня провести с ними воскресенье, чтобы поговорить кое о чем, а я ответила, что не могу, потому что мне надо отработать в качестве волонтера еще несколько часов, чтобы включить этот опыт в заявки, которые я разошлю в университеты.

Теперь все это кажется таким глупым – как глупо, что я упустила последнюю возможность поговорить с моими родителями, увидеть их живыми из-за того, что хотела прихвастнуть во вступительных заявках, которые я отправлю в университеты. Которые я в итоге так и не заполнила. Как все получилось нелепо.

Видя крошечные, едва заметные проблески магической силы Реми, я не могу не спрашивать себя, о чем они хотели со мной поговорить и как я могла забыть, что у них было такое желание. Решили ли они, что я наконец стала достаточно взрослой? Собирались ли они сказать мне, что они сделали? Собирались ли они рассказать мне все?

Я уже никогда этого не узнаю – они погибли до того, как мог состояться этот разговор. Тормоза машины отказали, она упала с обрыва, и Лия добилась своего.

Как-то так.

И теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, мне не следует обвинять их в том, что они так и не открыли мне правду.

Жесть ли это? Да, и еще какая.

Мне горько от того, что я никогда не смогу поговорить с моим отцом о его рунах, или о моей горгулье, или об этой чертовой катастрофе с узами сопряжения, начало которой положили они.