Он сам расцепил её хватку и коснулся рукой её спины, призывая идти. Клык Халломона уже соскользнул с ближайших брусчатых камней и, должно быть, утоп где-то в луже. И Валь, не чуя ног, зашагала под руководством Экспиравита и под его зонтом, абсолютно оглушённая тем, чего не сделала.

Что это значило? Что всё кончено? Она не смогла. Он будет жить. Всему конец. Брендам никогда не будет свободен.

Она навсегда останется во лжи, а Сепхинор никогда не вернётся.

Рудольф никогда не будет отмщён.

Она сама… никогда не будет отмщена.

От его ледяной ладони под лопатками разгорался самый настоящий жар, и дышать по-прежнему не выходило. Вуаль вся намокла и тянула полы шляпы ниже. На опустевших без платанов графских аллеях всё потонуло в бурых лужах.

В единый миг всё кабаре разорвалось грохотом. Заложенные у опор и у определённых столиков пороховые тайники грянули, а Эпонея быстрым бегом помчалась прочь со сцены. Взрывов было мало, чтобы убить всех, поэтому отовсюду на разомлевших эльсов ринулись специальные бойцы Харцев, палящие из ружей и револьверов. В дерущей уши какофонии воплей и пальбы Сепхинор едва успел сжать напоследок руки Бархотки.

– Беги тоже! – крикнул он ей.

– Береги себя! – пискнула она ему и пустилась наутёк – в гримёрку, к леди Мак Моллинз. А Сепхинор понёсся закулисным коридором вслед за Эпонеей. Банди присоединился к ним в то же мгновение, грохнув одной из дверей. Королева в длинном траурном платье мчала впереди них всех, и каблуки её стучали так быстро, как у редкого упряжного скакуна. Впереди маячил отсвет приоткрытого чёрного хода. Наружу, в дождь, вниз по проспекту, в порт и в лодки.

Оставался пяток метров, когда прямо перед её носом пролетел убитый шассийский солдат и с грохотом развалил собою несколько ящиков. А вслед за ним в коридор метнулся Лукас. Взъерошенный, с безумными глазами, он с облегчением крикнул:

– Валь! Ты в порядке!

Эпонея без колебаний выхватила из-за пояса револьвер, за секунду прицелилась и выстрелила ему в лоб. Сепхинор даже слова не успел вымолвить. Только уши заложило от хлопка, и струя крови влепилась в стену.

– Сэр Лукас! – вырвалось у него истошным взвизгом. У того была пробита голова, он упал, подёргиваясь, и смерть его тут же нависла над ним. Не понимая, как можно было так сделать, Сепхинор заголосил вне себя от ужаса. Он едва не потерял самого себя – забыл, где находится, перестал слышать пальбу – только смотрел и смотрел на уродливую смерть славного рыцаря, так сильно любившего Эпонею. На то, как содержимое его головы, мешаясь с кровью, растекается по полу.