А ведь есть еще Али, на котором я отыгрался за шутку с розовым передником, есть парни, которых я чуть наизнанку не вывернул, есть еще множество человек в лагере, которым досталось просто так, ни за что. Я поморщился, словно хлебнул горькой отравы, с каждым мигом чувствуя себя все поганее и поганее. Оказывается, в том, чтобы быть р’хандом есть свои плюсы. Ему никогда, ни за что не стыдно. Он не чувствует боли, сожаления, жалости. Он просто живет в свое удовольствие, разрушая все на своем пути. Он монстр. Чудовище… я чудовище.

Пока я устраивался на спине, между жестких пластин, дракон топтался на месте и тревожно прислушивался. Потом раскинул крылья и одним сильным взмахом поднялся в воздух. Мы сделали круг над озером, будто прощаясь с отважной рыжей девчонкой и развернулись в том направлении, откуда прилетели.

Прижавшись к могучей шее, я продолжал смотреть вниз, на яркую, прозрачную воду, сквозь которую на мелководье было видно илистое дно, на заросли камышей по краям, на песчаную отмель, посреди которой развесила раскидистые листья шельм-трава.

…А из-под нее выглядывала тонкая, женская рука.

Уверенны, что показалось, я свесился, пристально всматриваясь и едва не соскользнул вниз. Черный дракон сердито зарычал, изогнул шею, чтобы одарить меня грозным взглядом.

— Спускайся, — просипел я. Сердце билось во рту, на кончике языка, на оголенный натянутых нервах, — давай вниз.

Он недоуменно заворчал, но начал снижать. Мне не хватало терпения. Я не мог дождаться пока, он сложит свои огромные крылья и опустится на берег, поэтому спрыгнул вниз, когда до земли оставалось метров десять.

Приземлился тяжело. Раньше бы такой высоты и не заметил, а сейчас все кости загудели, но мне было плевать. Медленно, как в тумане я брел к этому кусту, не отрывая взгляда от тонкой безвольной руки.

Во рту было горько. Давление в груди с каждым мигом нарастало все сильнее, а остатки сердца захлёбывались кровью. Я упал рядом с ней на колени, дрожащей рукой отвел в сторону широкий резной лист и едва сдержал стон, рвущийся из груди.

Она лежала на сочной изумрудной траве, такая нежная, такая хрупкая…как живая.

Я нерешительно протянул к ней руку, желая притронуться, но пальцы замерли в миллиметре от кожи.

Невыносимо. Страшно. Больно. Моя вина.

Я задыхался. Не знал, что от чувств может быть так больно. В горле горел тугой ком, который никак не удавалось проглотить.

Я все-таки к ней прикоснулся. Провел подрагивающими пальцами по щеке. Невесомо, едва уловимо, словно боясь осквернить ее своими прикосновениями.