— Но ведь его матушка согласилась ею стать? — робко спросила Катерина.

— Его матушка, милая моя, так нажилась с простецами, что и за чёрта лысого пошла бы, будь он некромантом, — усмехнулась принцесса. — Жийона перенесла все свои беды весьма достойно, на мой взгляд, только вот младший сынок у неё, конечно, ни то и ни сё. Весь в отца. Зато целый герцог.

— От осинки не родятся апельсинки? — усмехнулась Катерина.

— Как вы сказали? Апельсинки? — рассмеялась принцесса. — Точно. Не родятся, никак. И если вы не хотите, чтоб у вас родились… апельсинки, то подумайте, нужен ли вам вообще Жиль. Такие маги, как он, редки, и оттого нарасхват. Бедствовать не будут, хоть и особо их, конечно же, никто не любит. И сами они, как правило, нелюдимы, ваш-то в отца пошёл, а отец его — удивительное жизнерадостное исключение.

— Да, Жиль всегда… обнадёживающий. И даже когда было совсем плохо, он находил какие-то верные слова, и становилось проще.

— Значит, когда было совсем плохо, вы стояли плечом к плечу, а как стало получше, то ощетинились.

— Он просто молчит. Он исчезает, возвращается, говорит — дела, служба. Бывает, что возвращается раненый. Ну куда это годится?

— А вы думаете, было бы лучше, если бы он коптил небо при дворе, как его брат? — принцесса глянула заинтересованно.

Брат произвёл на Катерину весьма отталкивающее впечатление, о чём она честно и сказала.

— Никогда бы не поверила, что они родственники, — выдохнула она.

— Тогда представьте, что Жиль был бы каким-то таким. Только магически одарённым, конечно. Крыс бы по подвалам гонял. Или даже не гонял, а дожидался, пока они сами к нему придут и свой кусок потребуют.

— Как лорд Горэй? — Катерина невольно рассмеялась, и пояснила в ответ на недоумевающий взгляд принцессы: — Это старый некромант, нам встретился его юный правнук. Он смог научить мальчика мало чему, зато захотел распоряжаться его судьбой. И Жиль спросил дозволения у королевы и забрал парня в ученики.

— Вот видите — забрал в ученики, потому что понимает — так надо. И раз может, то берёт и делает. Дорогая моя, мир устроен так, что все чего-то стоящие мужчины — при деле. И чем более они стоящие — тем серьёзнее их дела. А нам остаётся — найти себя, и тоже быть при деле, чтоб не протосковать всю жизнь у окошка.

— Да вы не понимаете, — сказала Катерина, потом сообразила, что принцессе, наверное, такого говорить не стоит. — А как же семья? А как же детей воспитывать, если отца дома нет?

— Уж конечно, не понимаю, — закивала принцесса. — Милая моя, я всю жизнь была замужем за маршалом его величества. Он был необыкновенно талантливым военачальником, и уже когда сватался ко мне, то был готов хвастаться своими первыми победами над арагонцами, над имперскими подданными и над еретиками, а ему тогда было всего двадцать два года. Он был рыжий и наглый, и совершенно невоспитанный, потому что рос не при дворе, а фактически в казарме — рано оставшись без родителей, он получил в опекуны брата своей матери, генерала Треньяка, никогда не женившегося и не имевшего своих детей. Когда он явился в Лимей свататься, то поразил отца напором и наглостью, и тот не отказал ему в моей руке. А я его, честно сказать, очень испугалась. Высокий, рыжий, громогласный, с неприличными шуточками и словечками, а я — цветочек семнадцати лет, водяная лилия, не иначе, — принцесса улыбнулась воспоминанию. — Я пряталась от него по всем закоулкам замка, чтобы только не оказаться наедине. Думала — если он меня не будет видеть часто, так, может, и вовсе передумает и уедет? Уж конечно, такой передумает! Он подловил меня случайно, за ссорой с братом Франсуа, отцом Анри, — Катерина не сразу поняла, что Анри — это король. — Тот выговаривал мне что-то о неподобающем поведении. Он хотя и родился через год после меня, но считал, что главный, раз мужчина. И так обидно говорил, что я уже едва сдерживала слёзы, а тут — господин герцог Вьевилль, как из засады. Очень вежливо велел брату закрыть рот и отстать от его нареченной, а меня взял за руку и повёл на берег озера. И там рассказывал, какая я красивая — очень тихо, и без грубых слов. И что он бы очень хотел, чтобы я тоже нашла его хоть немного привлекательным, но не знает, как этого добиться — ведь я не враг, и не еретик, меня не завоюешь огнём и оружием. И наверное, в тот момент я и разглядела его — увидела и внешнюю красоту, и доброе сердце. И поняла, что, похоже, сама хочу попробовать — каково это, с мужчиной-то — причём именно с ним, ни с кем другим. И знаете, Катрин, после свадьбы он пробыл со мной ровно три дня, а потом что-то где-то загорелось, и он ускакал, а я осталась в этом вот доме — с толпой слуг, которых совершенно не знала, и которые не знали меня, с несколькими камеристками из дома, и вот ещё сестру в гости зазвала. И стала как-то тут всё устраивать — как смогла, конечно. Потом вернулся, конечно, но — снова ненадолго. И я не скажу, каких дней у нас с Годфри было больше — вместе или порознь. Да, было нелегко, потому что нет-нет, да и подумаешь — с кем он там спит в палатке. Но думать об этом было вреднее для меня, чем для него, а потом я вдруг с удивлением обнаружила, что и ему тоже не всё равно — где и с кем я, когда его нет рядом. Так что — всё взаимно, дорогая моя Катрин. Нам обоим пришлось научиться доверять друг другу — и не предавать это доверие. Жиль, я думаю, тоже беспокоится о вас, когда где-то далеко занимается делами королевской службы.