– В мебельном деле не память главное, а это! – возразила Лара, растопырив руки.

Андреас перехватил их, повернул ладонями вверх и прижал к губам. Она рассмеялась, а когда услышала: «Самые лучшие руки на свете», смутилась.

– Пусти.

Андреас, не отпуская, притянул её к себе. Ларе невыносимо хотелось расслабиться и забыть в его объятиях всё плохое, но она боялась причинить ему боль.

– Какие с тобой поцелуи? – отшутилась она. – Ты сейчас побитый, как собака.

– Как кот, – поправил он.

– Это дело не меняет.

Но Андреас доказал, что меняет. У его губ был солёный привкус крови. Пока он нежно её целовал, Лара старалась его не касаться, а ещё – не плакать.

Из камеры Андреаса Лара ушла рано утром, чтобы не попасться стражникам. Снова кошкой она проникла в главный зал и спряталась под диваном с бронзовыми ножками в виде львиных лап. При свете солнца оказалось, что потолки и стены здесь обиты дубовыми панелями, которые расписаны цветами. Вчерашний беспорядок уже устранили, однако под диваном Лара наткнулась на белую пешку, что, верно, закатилась сюда во время драки.

Приехал епископ – Лара узнала его по скрипучему голосу и подолу чёрной сутаны с фиолетовой окантовкой. Разведя огонь, слуга расставил кресла около камина, чтобы высокий гость мог согреться после дороги. Племянник вышел к дяде в сапогах – это пустячное обстоятельство подарило Ларе повод для злорадства.

После никому не нужного обмена любезностями и слухами Филипп незатейливо сказал:

– Мне требуются деньги.

– Опять?

– По меньшей мере, четыреста талеров.

Некоторое время епископ хранил молчание. Слышалось только нетерпеливое сопение юного графа.

– Приезжай ко мне завтра, – ответил старый инквизитор.

– Почему не сегодня вечером?

– Вечером я занят.

– Кем, интересно? Рыжеволосой селянкой?