А. Лана шарила еще и в моей почте.

Б. Надо было срочно раздобыть кучу денег, чтобы иметь возможность в случае чего выкупить себе несколько лишних дней. А это удовольствие стоило примерно тридцать шесть тысяч эфи.

Учитывая все премии и бонусы, на моем счету было около пяти тысяч, и где по-быстрому срубить остальное, я не имела понятия. Йен был недоступен, чтобы с ним можно было обсудить детали контракта. Что-то продать – мои самые ценные украшения и карлет остались у Шона. Занять у друзей – без вариантов, у них таких денег отродясь не водилось. По этой же причине я им не стала рассказывать, во что конкретно вляпалась.

И единственное, что в сложившейся ситуации пришло мне в голову, это создать какой-нибудь высокопоставленной даме парочку бальных платьев или еще что. Со светскими львицам я была не так чтобы на короткой ноге, поэтому решила начать с Элли и набрала хорошо знакомый номер. Она ответила не сразу, ее голос дрожал, и у меня язык не повернулся заикнуться про наряды.

– Элли, милая, что случилось? – взволнованно спросила я, понятия не имея, что ее так расстроило. Неужели опять с каким-то парнем поссорилась?

– Кара… – всхлипнула она. – Я… я… Тут такое было… Папа решил меня выслать из Либрума!

– Что? – От неожиданности я чуть не выронила коммуникатор в траву. – Он узнал, что его аватар сломался и заподозрил меня, – затараторила Элли, захлебываясь в слезах. – Начал расспрашивать обо всем, давить, угрожать… Мы поругались, и я от злости случайно материализовала на его стуле тазик с водой. Он в него сел и… – Она снова всхлипнула. – Крику было… Папа ужасно взбесился. Никогда не видела его таким. А потом он меня посадил под домашний арест, заставил надеть ошейник вроде того, что носила Лана (от него кожа так чешется!) и отобрал коммуникатор. Сегодня вот снова выдал, чтобы я смогла попрощаться с друзьями.

– Элли, постой, у тебя что, открылся дар материализации? – удалось вставить мне один из многих обуревавших меня вопросов.

– Ага, но папа поэтому больше всего и рассердился. Я спросила, можно ли вместо института мне сразу идти работать в Пантеон, а он весь покраснел, затрясся… Сказал, что общение с писателями, особенно с Шоном и тобой, плохо на меня влияет. И я становлюсь в точности, как моя мать… – Ее голос дрогнул.

– Элли, милая… – Я запнулась, не зная, что на это сказать. – Все будет хорошо, слышишь?

– Не будет! – яростно выпалила она. – Папа сказал, что запрет меня в пансионе, а потом сразу же выдаст замуж и вся дурь из моей головы мигом выветрится!

Я опешила. Гнев господина Штольцберга определенно не соответствовал проступку его дочери. Видимо, он затаил на жену обиду, поэтому и сорвался на Элли. Только она и без того страдала из-за исчезновения матери, а тут еще и такой упрек…