А над дворцовой площадью раскатами грома, слышными одному лишь астроному, гремела клятва: «Я, Ван Со, стану правителем Корё!»

Только теперь Чжи Мон в полной мере осознал, что это такое – ненависть.

Он стоял на коленях, одной рукой опираясь о дощатый пол веранды, а другой цепляясь за выглаженную ветром и временем колонну – свою единственную опору, и смотрел, как на опустевшем дворе возле тел Ван Ына и Сун Док сидят на земле Хэ Су, Ван Чжон и генерал Пак, недвижимые в своём горе, будто изваяния Будды.

А перед внутренним взором астронома разворачивалась недавняя картина, которую он не застал, но в этом не было нужды: он и без того всё видел.

Видел, как Сун Док, защищая беспомощного десятого принца, в одиночку расшвыривает дворцовую стражу – опытных, матёрых воинов в доспехах с боевыми мечами. Как Чонджон, склонив голову, с искренним интересом наблюдает за всем этим с верхней галереи в окружении министров и телохранителей. Как Ван Со, появившись будто из ниоткуда, пытается заслонить собой обречённого младшего брата…

Чжи Мон смотрел – и ненавидел их всех! Всех, кто заставил его быть здесь и смотреть, не вмешиваясь, когда надо, и влезая, когда его об этом не просят. Всех, кто присутствовал на жестокой замедленной казни невинного мальчишки, которого угораздило родиться принцем во влиятельной семье и не умереть во младенчестве, что было бы для него самым лучшим подарком Небес. Всех, кто обрёк на смерть Ван Ына – такого юного, красивого, доброго, бестолкового и только-только научившегося любить…

«Жизнь коротка и быстротечна», – сказал перед смертью король Тхэджо.

Как же больно, что десятый принц так этого и не понял, отталкивая своё счастье по глупости, упрямству и неверию, лишив себя и свою жену пусть и немногих, но солнечных дней взаимной любви, которые в итоге превратились в единственную ночь, проведённую ими в объятиях друг друга накануне смерти…

Неужели Корё стоило того, чтобы их жизни, трепетные и юные, как весенняя трава, превратились в мёртвые камни в основании великого государства на благо прогресса и истории? Ведь Ван Ын и Сун Док едва начали постигать вкус и смысл всего сущего!

Насколько же это всё дико, бессмысленно и жестоко, святые Небеса!

Взглянув на небо, Чжи Мон скривился и перевёл дыхание. Его душа просто разрывалась на части.

Как же он всё это ненавидел! Но больше всего он ненавидел себя.

Честно. Глубоко. Истово.

Ненависть, не изведанная им ранее, не понятая, не прочувствованная до конца, сейчас струилась по его венам, стучала в висках и слепила глаза и разум. Чжи Мон упивался этой ненавистью, умывался ею, будто кровавыми слезами, и смотрел.