Кусты самшита, заросли можжевельника и зонтики сосен были такими же, как и те, что обитали во дворцовых садах. И не такими. Пустив корни по склонам вдоль дороги на городской рынок Сонгака, они росли выше, пахли гуще и шумели на ветру веселее и громче.

Да и сам ветер был сильнее и свободнее здесь, вне дворцовых лабиринтов, где он неизменно гас, спотыкаясь о закоулки, крыши и стены – настоящие и иллюзорные, выстроенные из недоверия, интриг, зависти и злости.

Здесь во всём чувствовалась свобода. Здесь хотелось жить.

И было удивительно легко идти, не думая о том, что за тобой по пятам следует надоедливая свита. Легко говорить, не заботясь о словах и не подбирая их всякий раз, чтобы что-то выразить. Легко смеяться, не опасаясь, что твой смех будет неуместен или неверно истолкован. Легко дышать – и это тоже! – когда на тебя не давит потолок тронного зала, словно золочёная крышка гроба. Легко быть собой.

Почему он раньше этого не замечал?

Или всё это стало явным только рядом с Хэ Су, что улыбалась ему сейчас почти так же, как прежде, и тоже наслаждалась этой самой свободой, о которой не переставала мечтать – Ван Со это знал и постоянно чувствовал её затаённую тоску.

Хэ Су нашла его в тронном зале на закате.

Он сидел в безмолвном полумраке и вновь бился о стену безысходности.

Сейчас, когда его никто не видел и не было нужды притворяться, Ван Со обхватил себя руками, съёжившись от холода, объявшего его тело и разум.

Плечи болели от напряжения последних дней, когда ему приходилось отражать бесконечные атаки министров, глав могущественных кланов и собственной алчной родни. Все они почему-то наивно полагали, что имеют на него влияние, и никак не желали расставаться с иллюзиями.

Голова раскалывалась от тягостных дум и тщетных попыток найти выход из ловушки, в которой он оказался, сев на трон. Ван Со сжимал виски ледяными пальцами, но это не помогало, наоборот, становилось только хуже: холод телесный просачивался в его сознание, превращая некогда горячие и мятежные мысли в куски льда.

Он силился дышать, глубоко и ровно, чтобы справиться с напряжением и угнетённым состоянием ума, но это у него не выходило. Во дворце словно исчезли все окна и щели, и спёртый воздух давил на лёгкие, не давая телу ни одного живительного глотка.

И причина этого была одна.

Как же он всё-таки заблуждался, полагая, что власть – это свобода! Свобода мыслей, действий, выбора. И как больно было убеждаться в обратном на собственной израненной шкуре, жертвуя этой ненасытной власти сердце и надежды. И, что гораздо хуже, не только свои.