Его внимание привлёк тихий плеск под крутым спуском к озеру. Повернув голову на неожиданный звук, Чжи Мон невольно улыбнулся: старая, но ещё крепкая лодка по-прежнему покачивалась на воде, так ни разу и не испытав свежести озёрного простора после того, как император катал на ней госпожу Хэ. Она стояла здесь, как и молитвенные башни, служа пристанищем памяти и утраченной любви.

Ноги Чжи Мона скользили по влажному мху, когда он спускался к лодке, что лишь уныло скрипнула, принимая его на борт, и качнулась, проседая под непривычным весом: давно уже никто не тревожил её и не ступал внутрь.

На дне, укрытом ветхой циновкой, застоялась вода. Чжи Мон выбрал местечко посуше и опустился на скамейку, пристально вглядываясь в озёрную глубину, которая, в свою очередь, внимательно всматривалась в неожиданного гостя. Сколько раз звездочёт наблюдал, как здесь сидит император, роняя в воду слёзы и горькие слова! Сколько раз порывался подойти и останавливал себя в последний момент: у скорби и слёз, как и у разделённой любви, не должно быть свидетелей.

И всякий раз он поражался тому, как может император выносить столь неподъёмную тяжесть вины, тоски и одиночества, если от одного только ощущения всего этого хотелось бежать прочь.

Чжи Мон перегнулся через борт и протянул руку вниз. Замерев на миг в сомнении, он упрямо прикусил губу и провёл по водной глади ладонью, едва касаясь влажной прохлады листьев кувшинок и лотосов. Провёл – будто смахнул вуаль тумана. Если бы его кто-нибудь увидел, то поразился бы даже не его присутствию – только самоубийце могло прийти в голову забраться в лодку самого императора, в которой тот, бывало, и спал! Нечаянного свидетеля озадачили бы плавные однообразные движения ладони звездочёта, заканчивающиеся так, словно он прятал в широком рукаве ханбока нечто невидимое и очень значимое, что ему удавалось снять с воды.

Но рядом никого не наблюдалось, и никто не мешал Чжи Мону в его странном монотонном занятии.

Наконец астроном выпрямился и ещё немного посидел с закрытыми глазами, восстанавливая сбившееся дыхание. Читать чужие письма грешно, но что ему письма, когда он читал души так же легко, как ровную вязь иероглифов на озёрной воде, которая глубоко вздохнула, освобождаясь от гнёта, и благодарно плеснула в борт лодки.

Его совесть молчала и не мучила его. Потому что он был в шаге от того, чтобы сделать окончательный непростой выбор.

– Ты – моя причина. Причина всего…– произнеся эту странную фразу, Чжи Мон решительно поднялся и поморщился от резкого звука храмового колокола, ударившего совсем близко.