-- Ну, где же он… Просил ведь чайку заварить…

В это время в холодных сенях послышалась какая-то возня, и зашли две молоденьких девушки, с недоумением уставившись на меня.

-- Пришли? Ну и славно. Баронет, позвольте вам представить – дочери это мои. Тилли и Вейта. Тилли вот значит, старшая, а Вейта – младшая.

Девушки были очень похожи между собой, отчетливо читались семейные черты. Но старшая Тилли была, как не слишком четко проявленный негатив – миловидная и никакая, а вот Вейта, которой природа отпустила чуть больше красок и бонусов, выглядела настоящей красавицей.

Ей было лет шестнадцать, не больше, и она светилась яркой юностью и нежностью. Я встал и поклонился девушкам, они торопливо закивали в ответ, кланяясь гораздо ниже, и святой брат довольно сурово сказал:

-- Ступайте, ступайте к себе. Потом чаевничать будете.

По боковой узкой лестнице девушки прошуршали куда-то наверх, а святой брат, горестно вздохнув и глядя на меня глазами побитой собаки, спросил:

-- Теперь понимаете, ваша светлость?

Я растерянно глянул на него и ответил:

-- Простите, брат Селон, но совсем нет.

Мне показалось, что мой ответ испугал его. Взгляд стал еще более неуверенным, он вскочил с табуретки и снова начал суетиться у печки. Я подумал несколько секунд – мне не нравились эти загадочные намеки и вздохи, но и обижать его не хотелось. Слова я подбирал аккуратно:

-- Брат Селон, я – чужестранец. О родине моего отца я не знаю почти ничего, и никогда здесь не был. Может быть, вы объясните, что хотели сказать?

Он слушал меня, так и не повернувшись ко мне лицом, но слушал внимательно – я это понял по застывшей фигуре. Какое-то время, похоже, еще колебался, а потом, перестав рыться в котелках, вернулся к столу, совершенно деревянно сел на табурет и, уставившись в кружевную салфетку в центре потертой столешницы, начал говорить.

В целом, если бы я ненадолго отвлекся от своих проблем, то мог бы додуматься до этого и сам. Все было достаточно очевидно. Нищие королевские земли, которые лет пятнадцать-двадцать никто не проверял. Эдинг Шертон - сын самого богатого купца в городе, мотнулся в столицу с папиными деньгами сразу же, как только умер старый мэр, толстяк Бертон.

-- При нем, ваша светлость, еще более-менее было. Он и правосудие творил по-божески, и людей сильно не обижал, – голос брата Селона звучал монотонно. – Шертон-то не сразу начал. Сперва вроде бы все как и раньше было, ну, может, чуть налоги подросли. А потом помер хозяин деревень, к городу еще и их приписали. Вот тут-то его жадность и обуяла…

Остальное было предсказуемо. Почувствовав безнаказанность, молодой тогда еще мэр Шертон борзел не по дням, а по часам. Пару раз торговцы пытались возмутиться, но у мэра откуда-то набрался отряд охраны, потом сгорели две лавки и склад с товаром, потом с рыбаков и крестьян стали требовать все больше и больше, еще через пару лет дошло и до простых горожан…