— А меня, после того, как ты пустила пулю мне в лоб, начали считать врагом народа, — по-детски обиженно произносит он.

— Посмертные почести являются данью уважения близким умершего, — отвечает Валентин. — Вопреки логике, ритуал прощания едва ли действительно касается самого почившего.

Я разжимаю ладонь и смотрю на подвеску. За пять прошедших дней я успела запечатлеть её образ в своей памяти настолько хорошо, что рискни кто-нибудь забрать её у меня, я бы с лёгкостью смогла описать всё, вплоть до тёмного пятнышка на букве «р».

— Ну да, — соглашаюсь. — Потому что ты никогда не услышишь, что говорят о тебе другие, когда вас разделяет крышка гроба и пара метров земли.

Надеваю подвеску на шею. У неё короткая цепочка, а потому, что бы я ни надела, за исключением одежды с высоким горлом, подвеску всегда видно. И я замечаю, как на меня смотрят те, кто успевает прочесть не принадлежащее мне имя, высеченное из золота.

Многие знали, что Марья хотела походить на меня. Я была кем-то вроде кумира для молодой защитницы, хотя сама предпочла бы стать для неё наставником, например. По крайней мере, звучало бы это не так пафосно.

— Тебе ведь не впервой терять знакомого человека, — произносит Валентин. — И ты знаешь, что потери — часть нашей профессии.

Я одариваю Валентина пренебрежительным прищуром.

— Это сейчас такая ужасная попытка меня успокоить?

— Нет, — Валентин качает головой. — Если я что-то и понял из наших встреч, так только то, что за успокоением ты пришла бы не ко мне, а к моим сыновьям. — Валентин снимает очки и прячет их в нагрудный карман пиджака. — Тебе не нужна жалость, полагаю, от неё ты уже успела порядком устать. Это, скорее, нечто вроде… пинка под зад.

— Вот спасибо!

— Не кипятись, дослушай, — Валентин ёрзает на месте. — Тебе нужна встряска. Если ты не забыла, я твой крёстный отец, и я знаю тебя с рождения. — По тому, какое положение Валентин принимает: разворачивается ко мне всем корпусом, кладёт одну руку на спинку дивана за моей спиной, — я понимаю, что стоит готовиться к очередной поучительной истории из прошлого. — Однажды после гулянки вы трое: ты и Иван с Даниилом, вернулись все перепачканные и промокшие. У Вани была разорвана куртка, а на плече красовался явный след чужой челюсти, и на наш вопрос вы лишь ответили, что убегали от бродячей собаки. Мы с Аней тогда как раз у вас дома были, так что ничто не помешало нам, посовещавшись, немного вас проверить. — Валентин скрывает улыбку за тем, что на секунду прикладывает большой палец к губам. — Не то, чтобы мы вам не доверяли, но было подозрение, что всё не так просто. Сама понимаешь, что у нас за город. К тому же, тот рыжий мальчишка, который крутился всё время вокруг тебя… Дима с Томой относились к этому спокойно, но я, знаешь, был научен никогда не доверять фейри. — При упоминании Кирилла моё сердце пропускает удар, но я быстро прихожу в себя. — Мы с твоими родителями засели в кухне и вызывали вас по одному, расспрашивая за закрытыми дверьми, пока Артур отвлекал двух других. Первым шёл Даня, и стоило только ему присесть на стул, как он сразу пустился в слёзы. Мы не поняли ни слова из того, что он сказал, но, похоже, это происшествие задело его за живое. В тот день я, пожалуй, впервые отчётливо понял, что он пойдёт по моим стопам и, как придёт время, выберет миротворческое направление. Потом был Ваня. Из того ни слова не удалось выдавить. Его рука уже была перемотана и обработана, а потому не приносила парню никаких хлопот, и он мог позволить себе утереть слёзы и сидеть, сверлить мать взглядом. — Валентин хлопает себя по груди. — Всегда обожал наблюдать за тем, как они делают это! В общем, Ваня оказался тем ещё партизаном. Пришлось отпустить без суда и следствия. А затем пришла ты, и мы уже не знали, чего ожидать.