— Ладно, ладно! — восклицает Ваня.

Снова замолкает. Складывает руки на столе перед собой, принимается постукивать пальцами. Я понимаю, что ждёт он не меня, а себя. Момента, когда соберётся с мыслями. Что же надо этому парню?

— Странная просьба у меня будет, — предупреждает Ваня, не отрывая взгляда от сложенных рук.

Но мне и так хорошо видны его яркие оранжевые радужки. Не признаю этого, но не хотел бы на его месте оказаться. Хотя, конечно, лучше так, чем в паре метров под землёй.

— Точнее, совет, — поправляет сам себя и даже не морщится.

Передо мной точно Ваня, которого я знаю? Ведь он скорее бы себе на горло встал, чем попросил меня о чём-либо.

— Это касается отношений.

— Между нами ничего быть не может, — сразу обрываю я. — Я завязал с брюнетами.

— Отношений между мной и Леной, — терпеливо продолжает Ваня, несмотря на моё замечание. — Я хочу… мне кажется, я готов, но не знаю, как правильно всё это надо… Нет, фильмы я смотрел, правда…

— Остановись, пока мы оба не покраснели, как перчики, блин, чили, — прошу я. — Ты сейчас пытаешься мне мягко намекнуть на то, что я должен помочь тебе уложить Лену в постель?

— Ещё раз скажешь такое, я тебе язык вырву, — резко отвечает Ваня.

— Ладно, — признаю я. — Над формулировкой мы ещё поработаем. Но смысл-то я уловил?

— Угу.

Очевидного не избежать — мы оба становимся под цвет малиновых пиджаков: по Ване я это вижу, по себе — чувствую. Да ещё и это неловкое молчание, сопровождающее каждую следующую фразу.

— Я матчасть хорошо знаю, — продолжает Ваня. — Проблема в том, что как ко всему этому подойти, и это всё, ну, то, что идёт перед самим… чёрт.

Я вздыхаю и сообщаю Ване первое, что приходит в голову:

— А я, дурак, рассчитывал, что это разговор ждёт меня как минимум лет через пятнадцать с сыном или дочерью.

Ваня поднимает на меня глаза. Горько усмехается.

— Да я тоже думал, что о таком лучше с родителями говорить, но… — Делает паузу. Ерошит волосы на макушке. — Маме сейчас не до этого, а папа… что-то как-то то ли я опоздал, то ли он слишком рано ушёл.

Столько тревоги и боли в голосе, что мне становится не по себе. Каждая буква — могильный холод. Каждое слово — совокупность всего того траура, который Ваня должен был пропустить через себя, но не мог, потому что каждую секунду мог погибнуть кто-то ещё.