— Ты никогда не ставил под сомнения необходимость в…

Вздох. Лихорадка. Отчаяние. Я знаю, каково это — потерять лучшего друга.

Это больно. И никто не заслужил переживать эту боль один на один.

Я повинуюсь неожиданному порыву и иду к Дмитрию, сопротивляясь ветру, дующему в лицо и пытающемуся подбить меня на торможение или даже падение. Останавливаюсь где-то в полушаге. Мгновение медлю, а затем касаюсь плеча Дмитрия.

— Всё хорошо, пап, — говорю я. — Сейчас ты не обязан следовать уставу. Скажи то, что можешь.

Не то, что хочешь — потому что это может быть слишком личным. Но то, что можешь — например, высказать благодарность дням и мгновениям, которые теперь навсегда остались у Дмитрия в память о друге.

Я помню всё, что было между мной и Лией: с момента нашей встречи и до того, как я в последний раз бросила взгляд на её лежащее на земле тело, прежде чем уйти. Здесь она жива и здорова, но это не сможет изменить того факта, что однажды, хоть и не в этом мире, она умерла у меня на руках.

Кровь, которой они пропитались, мне никогда не смыть.

— Спасибо, солнышко, — Дмитрий улыбается мне. Затем снова обращается к Стефании и заговаривает, но, разумеется, не с ней, а с тем, кто едва ли может услышать: — Ты никогда не будешь забыт, мой друг. Спасибо за то, что был со мной каждый раз, когда я в тебе нуждался, и прости, что когда во мне нуждался ты, меня не оказалось рядом. Твоя смерть навсегда станет для меня чертой, разделившей жизнь на «до» и «после», но… я больше не буду разрушать ту часть, что идёт «после». Я знаю, ты бы не хотел видеть меня таким. — Вздыхает. Делает паузу, чтобы быстро взглянуть на меня. Его взгляд затуманен выпитым накануне алкоголем, январским морозом и скорбью. — Ведь, как ты всегда говорил, у нас есть дети — те, ради кого стоит, что бы ни случилось, оставаться человеком… Филонов Валентин Леонидович, мы никогда не забудем героя, которым ты погиб.

На большее привычно спокойного, собранного и сдержанного директора огромного здания уже не хватает.

И я думаю о том, что почему-то не могу даже в мыслях называть его по имени.

Он — мой папа.

— Мы никогда не забудем героя, которым ты погиб, — повторяет толпа.

Подхватываю и я, но с запозданием.

Тётя Аня подходит к Стефании с урной в руках. Открывает её. Стефания опускает свободную от обода руку внутрь и достаёт из урны некоторое количество праха. У меня к горлу подступает тошнота, но, как я замечаю, все остальные никак не реагируют на это.

Похоже, ещё одна часть ритуала.

Стефания посыпает пеплом обод, соединяющий её и папино предплечья и произносит слова на неизвестном мне языке. Пепел кружит вокруг обода, но не падает на крышу, а ровной лентой устремляется вверх, к облакам. Вслед за ним опустошается и урна. Так, две ленты, переплетаясь, достигают невидимого глазу силового поля над Дубровом и навсегда исчезают, став его частью.