— Но я…

— Я не хочу, чтобы ты пострадала, Аполлинария, — произносит Рис, разворачиваясь на пятках. — Ты и Роза — вы единственные, кто был со мной, когда другие отвернулись.

— А что насчёт Аси и Богдана?

Аполлинария знает Асю, а потому я могу рассуждать об этом, не боясь оказаться раскрытой. При упоминании друзей, Рис заметно напрягается.

— Они — твоя семья, — напоминаю я.

— Только оба с лёгкостью про это забыли, когда это стало невыгодно семейной репутации, — мрачно отвечает Рис. Затем вздрагивает, и лёгкая расслабленность возвращается снова. Он подходит ко мне, отодвигая мешающий на пути табурет, и приседает на корточки. Теперь я смотрю на него сверху вниз, и этот жест мне трудно расценивать не иначе как его позволение взглянуть на настоящего Христофа — мальчишку, который хотел стать спасителем, но которому, по итогу дня, самому нужно было спасение.

Рис берёт мою свободную ладонь и зажимает в своей.

— Хочу, чтобы ты привела Розу на бал, — произносит он на выдохе. — Познакомлюсь с ней на несколько лет раньше. Не думаю, что для тех, кто был создан друг для друга, это такой уж большой срок.

— Так что ты задумал, Рис? — спрашиваю я, игнорируя (хоть и запоминая) его просьбу.

И в полумраке одинокой свечи, в тишине, прерываемой лишь нашим дыханием, мой вопрос звучит не иначе, как звук выстрела.

* * *

В обед мы занимаем стол в дальнем углу столовой. Здесь они квадратные и маленькие, а потому за одним, что нам только на пользу, могут уместиться не больше четырёх людей одновременно.

Нам лишние уши как раз не нужны.

Я успеваю страшно проголодаться. После ночного разговора с Христофом на завтрак мне не удалось впихнуть в себя даже чай, а потому на обед я решаю нагнать все недополученные калории посредством супа, двойной порции мясной подливы с картошкой и парой свежих пирожков, в один из которых я, едва мы рассаживаемся, жадно впиваюсь зубами.

— Понять не могу, чего на нас все так таращатся? — спрашивает Бен, ёрзая на стуле, как на иголках.

Дожёвывая, быстро оборачиваюсь через плечо. И правда: взгляды многих устремлены в нашу сторону. В некоторых из них я отчётливо улавливаю неприкрытый интерес.

— У меня что-то на лице? — не унимается Бен, словно кроме его персоны внимание за нашим столом никто не может привлечь априори.

Он проводит рукой по щекам и лбу в попытках стереть несуществующую грязь.

— Ничего, помимо привычной тупости, — бросаю я.

Заканчиваю с пирожком, приступаю к супу.