— Если я скажу тебе, что не желал смерти Авелю, отцу и тем, кто бросил меня, когда я больше всего нуждался в поддержке, то это будет ложью, — спустя какое-то время произносит он. — Захочешь посчитать меня монстром — я не буду тебя переубеждать.

Не знаю, какой реакции от меня ждёт Рис, поэтому коротко киваю.

— Зик рассказал мне о вирусе, который он обозвал Красной лихорадкой, и о том, что смертельно он влияет только на человека: оборотни исцеляются на уровне генов, у фейри имеется защитная магия, у нимф и иже с ними совершенно другая кровеносная система, и потому лихорадка, попадая внутрь их организма, впадает в анабиоз, неспособная больше продолжать свою жизнедеятельность… Почти у каждой из иных форм жизни был защитный механизм. У каждой, кроме человека.

Знаешь, сколько людей погибло от Красной лихорадки? В нашем воздухе, преисполненном земного кислорода, она не могла жить дольше получаса, но и этого ей сполна хватало для захвата нового хозяина. Я не берусь говорить о цифрах, но жертв было точно больше тех двоих, что были дороги лично мне. А из-за того, что заражение происходило не разом, а постепенно, в зависимости от контакта с переносчиком, всё списывали на плохую медицину… И в какой-то степени они были правы.

Стараюсь быть объективной, и это на мгновение туманит моё сознание: я начинаю понимать, что в словах Риса есть не только смысл, но и мотивация, достаточная для процессов вроде экспериментов над единицами, чтобы в последствии спасти тысячи. Приходится заставить себя очнуться: я вспоминаю Лию, Лукаса, Ричи. Каждое лицо, на котором на веки вечные застыла маска смерти. И теперь лишние силы требуются мне на то, чтобы сдержать гнев, полоснувший по и без этого накалённым до предела нервам.

— Я затратил почти восемь лет на то, чтобы вплотную приблизиться к настоящему решению проблемы беззащитности человечества. И в знак благодарности Авель уничтожил всё подчистую, подведя под нулевую ценность не только время, но и сам успех. Он осудил меня по Списку Трёх и навсегда изгнал из стражей, забрав всю силу. Но Авель совершил большую ошибку, забыв, чей я внук и чей сын. И если Рождественским что-то необходимо, Рождественские ставят свои потребности выше любых законов, включая законы нравственности и природы.

Рис снова замолкает. Я не рискую начинать говорить, ведь он явно не закончил. Просто подбирает слова, чтобы в лучшем виде предоставить себя мне: как жертву, как мученика. Но Рис совершал ошибки не по незнанию, а потому, что был воспитан определённым образом.

Его учили: если знаешь, что поступаешь правильно, цена вопроса не имеет значения.