Откинувшись спиной на стену, Рикард устало прикрыл глаза. Перед мысленным взором мелькали воспоминания, совсем далёкие и близкие. Он мог бы написать целую книгу о своей жизни. Как сын простого кузнеца подался в наёмники, пробился в известный клан сумеречных воинов, выжил после гибели всех его членов и отправился на край мира, чтобы дать покой душе своего учителя. И как закончил свою жизнь в нижнем мире? Об этом он не хотел думать. И уж тем более писать.

Желание бороться не пропало, даже несмотря на кажущуюся безвыходность ситуации. Наверное, это говорили в нём привычки, природный оптимизм. В конце концов, он выбирался из таких передряг, в которых невозможно выжить. Как бы то ни было, такая книга не будет написана. По крайней мере, не им. Рикард не дружил с пером и чернилами. Зато был хорошим рассказчиком. По его предвзятому мнению. Да только кто его оспорит в пропахшей нечистотами камере? Холгера больше нет. Его учителя, друга, того, на кого он равнялся. Но уж что он точно мог сказать, Холгер бы не одобрил уныния. Он был борцом.

Снова раздались шаги. Те же шаркающие. Тюремщик ходил между камер. Нижнее окошко в двери опустилось, на него поставили поднос с тарелкой и кружкой. Демон что-то проревел. Рикард не понимал языка, зато осознал посыл. Потому рванул к двери и схватил еду, прежде чем окошко захлопнули. То всё равно ударило по тарелке и часть похлёбки разлилась. Выругавшись под нос, Рикард вернулся к лежанке. Живот урчал. Только придётся ли ему по душе местная еда?

Принюхавшись к похлёбке, сумеречник не уловил знакомых ароматов. Разве что можно было сравнить запах с пшеницей. Но силы нужны, и он осторожно принялся за трапезу. Похлёбка оказалась безвкусной. На пленников не тратили соль и специи. Всё доедать не стал. Отпил немного и отодвинул миску, прислушиваясь к себе. Вдруг для него это отрава. Потом он принюхался к кружке. В ней оказалась простая вода. Только в отличие от варева в тарелке, она отдавала запахом плесени. Рикард не знал, когда его в следующий раз накормят и напоят, потому он попил немного, игнорируя проснувшуюся жажду.

– Незабываемое пиршество, – слова родной речи звучали чуждо в новом мире.

– Поешь. Силы будут нужны, – женский голос пронзил тишину, словно кинжал.

Рикард подскочил на месте, оглядываясь, и отступил к стене. Темнота в помещении сгустилась, стала тяжёлой, словно патока, и потянулась к центру, формируя в дымчатых потоках женское тело. Вот обозначились соблазнительные изгибы, покрываясь белоснежной кожей, следом проявилось увешанное золотыми цепями чёрное платье. По хрупким плечам рассыпались блестящие пряди. Вспыхнули два глаза: красный и белый. На алых губах расплылась улыбка, обнажая острые клыки.