Он поставил меня на ноги, но не отпустил, а прижал покрепче, заглядывая в лицо, и спросил:

- Счастлива? Правда?

- Абсолютнейшая, совершеннейшая и чистейшая правда, - подтвердила я, погладив его по щеке.

Он перехватил мою руку и поцеловал в ладонь.

- Тогда... открываем дверь и заходим?

- С каких это пор вы стали таким робким, милорд Бранчефорте? - я сама повернула дверную ручку, и в этот момент Гилберт снова поцеловал меня.

Так мы и переступили порог - не прерывая поцелуя, не замечая ничего вокруг, налетели на кресло, добрались до кровати и упали на неё поперёк. Впрочем, мой муж тут же приподнялся, стаскивая через голову рубашку, и словно позабыв, что проще было бы расстегнуть пуговицы.

- Вы так торопитесь, - не удержалась я от поддразнивания, когда вслед за рубашкой на пол полетели штаны. - Боитесь, что меня украдут?

Свечи мы не зажигали, но в окно светила луна, и в её серебристом свете голый мужчина, наклонившийся надо мной, казался языческим божеством. Кем-то вроде тех прекрасных богов древности, которые любили пособлазнять человеческих женщин, а затем исчезали в лесной дали, оставляя тоску по прекрасному и недостижимому.

- Мне кажется, это я краду тебя, - произнёс мой муж, склоняясь всё ниже и уже скользя телом по моему телу. - Краду у всего мира. Потому что теперь ты - только моё сокровище.

- Конечно, господин дракон, - прошептала я, закрывая глаза и подставляя шею и грудь под его горячие поцелуи.

- Снова шутки? - спросил он с завораживающей хрипотцой в голосе. - Нежели я так смешон?

- Нет, - призналась я, позволяя спустить свою ночную рубашку с плеч. - Прости, нет. Это от волнения. Ничего не могу с собой поделать.

- Боишься меня или себя? - последовал новый вопрос.

Я промолчала, и Гилберт сразу насторожился. Приподнявшись на локте, он замер, и даже не открывая глаз я почувствовала, что он смотрит мне в лицо.

Он ждал ответа, и я не выдержала, и призналась:

- Не боюсь. Волнуюсь, милый. Смотри, вся дрожу...

- Тогда я тебя успокою, - сказал он, снова приникая ко мне, и добавил: - Милая...

С обещанием успокоить мой муж погорячился. Покоя я не знала до самого утра. Впрочем, покоя мне и не желалось. Наоборот, я обнаружила, что могу быть такой же безумной и безудержной, как Гилберт. Вся нежность, вся неутолённая страсть, скопившиеся в моей душе за прошедшие годы теперь выплеснулись наружу, а мне хотелось всё больше, больше и больше...

Только когда умолкли соловьи, и запели жаворонки, мы с мужем решили передохнуть. Гилберт голышом сбегал в кухню и принёс вино и вчерашний хлеб с паштетом из раковых шеек. Я так проголодалась, что подсохший хлеб, нарезанный тонкими ломтиками и намазанный толстым слоем паштета, показался мне шедевром кулинарного искусства. Вино было белым и игристым, и сделав первый глоток я удивилась, почему никто не догадывается, как хорошо начинать завтрак с бокала шампанского.