— У меня появилась идея, Морргот. Гениальная идея. Что если ты слетаешь вниз, схватишь своего друга и принесёшь его мне, а я удалю стрелу из обсидиана, которая его поразила?

Когда он не посылает мне никакое видение в ответ, я отрываю взгляд от дымки облаков и смотрю на огромное чёрное пятно рядом с моей головой. Ворон не испытывает ни малейшего интереса или энтузиазма по поводу моего предложения.

— Стоит ли мне воспринимать твою полнейшую апатичность как отказ?

У меня перед глазами возникает образ руки, очень красивой мужской руки, которая скользит по шипу из обсидиана и превращается в железо.

Я хмурюсь. Он как будто пытается мне доказать, что станет железным, если коснётся шипа, но для чего тогда использовать образ руки? Конечно, у ворона нет человеческих конечностей, но он мог бы показать мне, как выдавливает шип крылом, и я бы поняла.

Я испускаю глубокий вздох и с трудом начинаю вставать. Я переворачиваюсь на бок и приподнимаюсь, мои руки дрожат, точно оконные стекла во время шквалистых ветров, которые атакуют Люс, когда температура опускается слишком резко. У меня уходит почти целая минута на то, чтобы, тяжело дыша и стиснув зубы, принять сидячее положение, а затем ещё несколько минут на то, чтобы встать на ноги.

Я смотрю на дно траншеи и на Ропота, который стоит неподвижно с закрытыми глазами. Несмотря на то, что я не в восторге от этой части поездки, я рада, что конь отдыхает. Я задумываюсь о еде, и оставляю для себя мысленную заметку, что мне надо будет набрать листьев и травы. Как удаётся таким огромным коням путешествовать в течение двух дней без отдыха и еды?

Может быть, Бронвен кормит его волшебным овсом, который может насытить его на неделю? Чем больше я об этом думаю, тем более понятно мне становится, откуда у него столько энергии. Жаль, что я не могу поесть этого магического овса… или таких же ягод.

Я отворачиваюсь от Ропота и гляжу в сторону ворона, который взлетел и снова начал кружить вокруг меня.

— Куда теперь, Морргот?

Ворон устремляется вперёд и начинает грациозно лететь по небу мраморного цвета. До меня вдруг доходит, что он, вероятно, тоже не спал, но поскольку он волшебный, ему, наверное, не нужен сон.

Я следую за ним, боль в ногах ослабевает, пока я иду по зелёным полям, заросшим дикими цветами и травой, достающей мне до колена. Я планирую набрать себе букет на обратном пути. Бабочки такого же жёлтого цвета, как комната Флавии Аколти, порхают вокруг моих рук. Одна из них даже приземляется на кончик моего носа, заставив меня засмеяться.

А я-то думала, что горы Монтелюс голые и неприветливые, а они оказывается наполнены жизнью и цветом. И почему чистокровные фейри изображали их такими мрачными, когда это совсем не так?