***

Уже в санях, начисто позабыв о притулившемся на облучке кучере, Михаил Осипович схватил супругу за руку и засипел ей в ухо, брызгая слюной и обдавая её горячим зловонным дыханием:

- Найди, слышишь, найди его!

- Конечно, дорогой, - Анфиса мягко погладила мужа по щеке, - если он жив, я обязательно найду его. Успокойся, тебе вредно волноваться.

Михаил глубоко вздохнул, поморщился, прижав руку к груди, и прохрипел:

- Порошки дай… Сердце прихватило…

Анфиса всплеснула руками, суетливо полезла в сумочку, поспешно достала белый бумажный пакетик, свёрнутый фунтиком, и протянула его Михаилу. Тот капризно поморщился, недовольно дёрнул щекой:

- Воды дай рот прополоскать. От этих порошков горечь страшная.

Женщина беспрекословно протянула небольшую серебряную фляжку, причудливо украшенную накладкой из золота. Михаил Осипович привычно всыпал в рот порошок, жадно запил его водой, прополоскал рот и, удовлетворённо откинувшись на спинку саней, хлопнул в ладоши и приказал:

- Гони!

Кучер послушно свистнул кнутом, рассекая стылый морозный воздух, кони рванули вперёд, выпуская из ноздрей пар, точно легендарные огнедышащие твари, о коих горазды вещать всевозможные лгуны, выдающие себя за бывалых путешественников.

Не успели сани затормозить у ворот поместья, как Анфиса поспешно выскочила и бросилась к себе, на ходу приказав слугам её не беспокоить. Горничная, потянувшаяся было принять у барыни шубу, получила огненной вспышкой по рукам и быстро отпрянула, пряча спалённые руки под передником.

- Ко мне не входить! – ещё раз для острастки рявкнула Анфиса, выпустила пару злых молний и бухнула дверью. Теперь ворожить можно было спокойно, запуганные слуги предпочтут на собственных волосьях удавиться, нежели потревожить барыню.

Женщина вытащила небольшое блюдо, положила на него размером с женский кулак серебряный шар, покатала немного, после чего медленно произнесла:

- Шар по блюду катаю, всё и всех я видаю. Шар по блюду крутись, Всеволод, мне явись, коли жив, покажись!

Шарик покатился по краю блюда, весело побрякивая на щербатой царапине. Анфиса затаила дыхание, до крови прикусив губу. Сейчас всё решится, именно сейчас и станет ясно: ошибся этот светский щёголь, та самая паршивая овца, портящая всё венценосное стадо, или же смог принести хоть какую-то пользу. Если блюдо опять, как и много-много раз до этого, ничего не покажет, значит, проклятый мальчишка всё-таки сдох тогда в придорожном трактире. И Михаил обречён. Анфиса всхлипнула, поспешно зажмурилась, прогоняя слёзы, а когда открыла глаза, замерла, боясь даже пошевелиться, во все глаза глядя на блюдо, кое стало подобно прихваченному морозцем окошку. И в этом окне отчётливо отражался смеющийся молодец, чью правую щёку рассекал шрам. Лицо Анфисы исказило кровожадное торжество, пальцы скрючились подобно когтям хищной птицы, в глазах заплясали дьявольские огни: