И ушел медленно.

Востриков вспомнил эту историю и обрадовался, что подвернулась совсем безобидная тема для дорожной беседы. Не про выпивки-гулянки, не про левые дела сердешные, в которых Лёха не понимал ничего, а вполне основательный житейский разговор.

– Так ты, Василий, сарай, наверное, побольше построил? Из кирпича, небось?

Чтоб целиком не выгорел если вдруг опять…

– Да пошел бы ты с этим сараем! – огрызнулся почему-то Чижов. – Ты бы ещё лет через пятнадцать про него вспомнил. Я уже сам забыл про тот пожар.

Дальше ехали молча. Востриков думал про Василия. Ёжик, а не человек. Жесткий, колючий, своевольный. А потому, что сильный. Здоровенный, как бык. На спор ГАЗ-51 за передний бампер от земли поднимал. Куча мужиков видела. А в нём мотор только килограммов двести весит. Плюс колёса да кабина. Сильному и живётся уверенней. Не боится никого и ничего. И работает за троих. Хоть и выпивши всегда. Уникальная личность, Чижов.

А Василий Чижов, не поверите, рулил и поражался молча силе Вострикова. И весил-то он килограммов пятьдесят с небольшим, ростик имел метр с кепкой. Ботинки носил 38 размера, как и жена его. Болел часто. Простывал. Да с желудком ещё что-то не так было. А сила была у него не в руках, а в добром сердце. Он всех любил и жалел, помогал всем. Пьяниц, уже почти помирающих смертью лютой, возил в город и пристраивал через друга своего, врача, не в ЛТП на погибель полную. В обычные больницы ухитрялся уложить, где их всеми средствами прочищали и выхаживали до прежнего человеческого состояния.

Были совсем невероятные случаи, когда совершенно посторонний Востриков влезал в трещины разваливающейся по какой-нибудь дурацкой причине семьи, уже зависшей над пропастью развода. Так никто и не знал, что он там творит с желающими расстаться навеки. Но через неделю волшебным образом муж с женой мирились. Приходили в чувства и жили дальше. Долго, причём счастливо.

– Лёха, ты чего там с ними делал? – спрашивали Вострикова лет через пять. – Может, травой какой поил таинственной? Или у тебя слово заповедное колдовское есть? Как ты их приспособил-то до новой радостной жизни?

– А не я, так кто? Никто. Никому чужие беды не нужны, – улыбался Востриков. – А мама покойница мне говорила: «Ты обо всём живом как о себе заботься. Совесть не загрязнится». А мне мою совесть жалко. Одна она у меня и не каждому притом выдаётся при рождении.

А ещё вспомнил Чижов, как на ферме в мороз страшный, который неделю на сорокаградусной отметке держался, Лёха Востриков со всего посёлка одеяла собирал, укрывал каждую корову, сено возил на тележке с сеновала кормового и каждую свинью обкладывал с боков травой скошенной, овцам сено толстым слоем на пол постелил, А с больной коровой, у которой вымя воспалилось от инфекции и температура поднялась, так спал рядом. Теплом своим грел. Укол сделает, одеяло накинет на корову и ложится под бок ей в своём толстом тулупе. Это Чижов сам видел, да ещё несколько мужиков. Еду ему привозили. Он, пока мороз не завял, домой ни разу не приходил.