Я никак не ожидал того, что случится дальше. Но парнишка неожиданно шмыгнул носом раз, другой, а потом расплакался. Он трясся своим худым телом, не понимая головы, и я видел, как крупные слёзы шлёпаются в пыль перед ним. Вася продолжал сидеть, и фигура у него была такая жалкая и несчастная, что у меня ком подкатился к горлу. Стало очень жалко этого, по сути, ребёнка. Вспомнил себя в 18. Глупый ведь был совсем! Теперь-то недалеко ушёл, а тогда… И вот передо мной сидит это чудо, которое недавно только жило по указке родителей, а теперь оказалось на войне.

Что там полагается с трусами делать? В Особый отдел его отвести? Или сдать командиру?

– Ты какой части, пацан? – спросил я.

Вася, размазав слёзы, из-за чего его лицо стало ну очень чумазым, ответил:

– Противотанковая батарея 45-мм пушек третьего стрелкового батальона…

Он замялся.

– …863-го стрелкового полка, – продолжил я за него.

– Так точно, – тяжко вздохнул Глухарёв.

– Наш, значит. Странно, что-то я тебя не припоминаю, – сказал я.

– Товарищ сержант, у меня красноармейская книжка есть, – полез Вася в карман гимнастёрки.

– Да верю, верю, – махнул я рукой. – Что делать будем, Василий? Как ты хочешь, чтобы я поступил? К особисту тебя отвёл или отпустил?

Солдатик сидел, понурившись, и мочал. Оба варианта теперь, очевидно, казались ему неправильными.

– Значит, сделаем так. Я тебя, Василий, на первый раз прощаю. Пойдешь со мной к нашим, к капитану Балабанову. Скажу ему, что ты отбился от своих во время бомбардировки, а потом помогал мне лошадей искать. Но они разбежались, и теперь мы с тобой остались вдвоём. Вот и решили пойти на батарею, поскольку тут делать больше нечего. Запомнил?

– Так точно.

– Повтори.

Василий пересказал мои слова.

– Хорошо, – кивнул я. – Винтовку проверь. Патроны есть?

Боец кивнул.

– Куда идти помнишь? Где Балабанов знаешь?

– Примерно.