Да и никакой «интеллигентской замысловатости» в Кате не наблюдалось. В общении она была простой, открытой и доброй. Довольно скоро научилась открывать своими тонкими длинными пальцами консервные банки простым ножом, а потом курить с девчонками. Когда Лёля спросила её зачем, та ответила: «У меня папа курит, дедушка курил трубку. Я видела, как он тщательно готовился к этому, священнодействовал. Так чего я буду от своих отрываться?», – улыбалась девушка.

Так же она и на фронте оказалась. Когда большинство ее подруг по медицинскому училищу пошли записываться добровольцами на фронт, Катя, ни минуты не сомневаясь, отправилась вместе с ними. Это решение было молниеносным. Выходя из здания, несколько девчонок спросили ее: «Ты с нами?». «А вы куда?», – удивилась Катя. «В военкомат. Записываться. Хотим на фронт», – ответили девчонки. «Да!» – сказала твердо Катя.

Когда она вернулась домой спустя несколько часов, совершенно счастливая от осознания того, что окажется скоро на передовой и сможет помогать Красной армии бить врага, родители Кати ужаснулись. Стали ее отговаривать. Они говорили ей, что от таких недоучек, как она, на войне мало толку. Что ей нужно закончить сначала образование, а потом уже, вооруженной знаниями и опытом, идти оказывать помощь.

Но Катя была непреклонна. Тогда многим казалось, что немцу недолго осталось топтать советскую землю. Что вот еще немного, и наши погонят их на запад, достигнут рубежей СССР, а потом и все захватят Берлин и уничтожат Гитлера и его фашистскую свору. И хотя у людей более взрослых такой оптимизм кончился примерно к зиме 1941 года, молодежь продолжала искренне верить.

Потому Катя, не послушав доводы родителей, собрала через несколько дней вещи в небольшой чемоданчик, чмокнула на прощание родных и спешно сбежала вниз по лестнице, чтобы не пробовали остановить. Потом были дни ожидания, обучение владению оружием, а после Катю, поскольку она уже считалась медиком, без прохождения курсов санинструкторов напрямик отправили сюда, в Сталинград.

Теперь, сидя на дне окопа, Катя курила молча, вдыхая горький дым и выпуская его из обветренных, потрескавшихся губ. На ее лице, словно пудра, лежала толстым слоем земляная пыль, на лбу была полоска сажи, а руки, те самые, с когда-то тонкими белыми и нежными пальчиками, с которыми Катя пришла к ним в санроту, теперь стали грубыми и черными. Заметив обращенный на них взгляд Лёли, Катя усмехнулась:

– Я нарушила одну из главных заповедей медицины – иметь чистые руки. Представляешь, такими вот, – она повернула ладони вверх-вниз, – я людям раны перевязываю. Ужас, сплошная антисанитария. Но ничего не поделаешь: воды в обрез. Только чтобы раненые пить могли. Да и им уже не хватает. Водовозку-то нашу прострелили, да ты и сама знаешь.