И он был благодарен ей. Постепенно очарование ее присутствия, музыка ее голоса, чувство, что она принадлежит ему, сказались на нем, и он поймал себя на том, что временами сидит, смотрит и слушает ее со странным чувством удовольствия. Он был всего лишь смертным, а она была не только в высшей степени красива, но и в высшей степени умна. Она решила очаровать его, и он был бы меньше или больше, чем мужчина, если бы смог устоять перед ней.

Так случилось, что он был предоставлен самому себе, потому что Чарли, думая, что он довольно глуп и мешается, ушел, чтобы присоединиться к своей группе, а Лейчестер проводил большую часть своего времени, бродя по побережью или катаясь верхом по холмам, обычно возвращаясь к обеду усталым и задумчивым и очень часто ожидая какого-нибудь слова или взгляда жалобы от своей прекрасной невесты.

Но они так и не поступили. Изысканно одетая, она всегда встречала его с одной и той же безмятежной улыбкой, в которой был только намек на нежность, которую она не могла выразить, и никогда не задавалась вопросом, где он был.

После ужина он приходил и садился рядом с ней, откидываясь назад и наблюдая за ней, слишком часто рассеянно, и слушая, как она разговаривает с другими. С ним она очень редко говорила много, но если ему случалось попросить ее о чем-нибудь, поиграть или спеть, она немедленно повиновалась, как будто он уже был ее господином и хозяином. Это тронуло его, ее простодушная преданность и глубокое понимание его, тронуло его так, как не тронуло бы никакое проявление привязанности с ее стороны.

– Помоги ей Бог, она любит меня! – думал он часто. – А я!

Однажды вечером они случайно оказались наедине. Он пришел после обеда, перекусив в охотничьем домике в соседнем поместье, и обнаружил ее сидящей у окна, с белыми руками на коленях, с восхищенным выражением лица.

Она выглядела такой необыкновенно прекрасной, такой восхищенной и одинокой, что у него сжалось сердце, и он подошел к ней, бесшумно ступая по толстому ковру, и поцеловал ее.

Она вздрогнула и подняла глаза с горящим румянцем, который на мгновение преобразил ее, затем она тихо сказала:

– Это ты, Лейчестер? Ты уже обедал?

– Да, – сказал он с уколом самобичевания. – Почему ты должна думать об этом? Я не заслуживаю того, чтобы тебя волновало, обедаю я или нет.

Она улыбнулась ему, ее брови сами собой приподнялись.

– А разве не должно? Но мне действительно не все равно, очень не все равно. А тебе?

Он нетерпеливо кивнул.

– Да. Ты даже не спрашиваешь меня, где я был?

– Нет, – тихо пробормотала она. – Я могу подождать, пока ты мне не скажешь. Это твое дело рассказать, а мое – подождать.