– Ага. Сошлись на половине цены, но в город скренорцам заходить запретили. Работорговля здесь облагается жутким налогом. Так вот, я не договорил: песня эта дерьмовая.

– Чем это она тебе не угодила? – с насмешкой спросила Мельця.

А Велга, в груди которой уже начал вскипать гнев от обиды за любимую историю, с благодарностью ей улыбнулась. Окружённая толпой, глядя на всех снизу вверх, она вдруг почувствовала себя ужасно беззащитной и всё крутила головой, пока не заметила за спиной гусляра Белого. И вместе с облегчением и радостью её окатила волна стыда.

Потупив взгляд, Велга поспешила перевести взгляд на певицу. Изо всех сил она старалась не думать о произошедшем между ней и Белым, но как же хотелось снова это испытать. А ему? Что он почувствовал? Что подумал? Не посчитал ли он её распутной или глупой?

– Да всем мне эта дерьмовая песня не угодила, – скрипящим, совсем не певческим голосом произнёс Вадзим. – Звучание говно. Слова говно. А девка эта играет ещё говнистее, чем вообще возможно.

– Говно у тебя в голове, – закатила глаза Мельця и отвернулась к певице. – Ты просто завидуешь. У тебя-то известных песен нет. Сам бы попробовал написать такую, чтобы всем понравилась, – добавила она, не глядя на него.

– А вот и напишу, – пробубнил Вадзим. – Про чудовище… и яблоневый сад. И ненастоящую маленькую княжну.

От его слов Велгу пробил озноб. Она обернулась, но Вадзим уже проталкивался через толпу подальше от них. Белый смотрел поверх Велги на певицу и будто бы не услышал ничего ни про чудовище, ни про княжну.

А певица сидела, прикрыв глаза, и, к счастью, не слышала ничего из того, о чём шептались в толпе. Она была далеко отсюда, в королевстве, куда улетел заколдованный сокол, на поле боя, и во дворце царя, и на пиру, где выпивали за чародея-сокола и его прекрасную возлюбленную.

Но Велга уже не слышала слов песни. Она думала о яблоневом саде и чудовище, о ненастоящей княжне и во́ронах. И одном Белом Вороне тоже думала.

Он стоял совсем рядом, и по спине Велги пробегали мурашки. Но больше не от страсти, не от возбуждения. Ей хотелось ошибиться. Ей хотелось оказаться глупой, слепой и глухой. Но, кажется, к несчастью, она наконец-то поумнела.

* * *

– Уходи, ради Создателя, – не сдерживая больше раздражения, попросила Мельця.

– Но…

– Ты не помогаешь, Вильха, – сверкнув вишнёвыми глазами, чародейка зажгла вторую лучину. – Ты только тревожишься и меня тревожишь. А мне, чтобы помочь твоему брату, нужно самой успокоиться. Уйди. Я пытаюсь его спасти.

Потоптавшись на пороге, Велга кивнула:

– Прости.