Чародейка ничего не ответила, только хмыкнула, а Велга прикусила себе язык. Змай просил не говорить с Мельцей о смерти. И почему она ляпнула, не подумав?

– Спасибо, что позвала меня, – она улыбнулась как можно шире, заглядывая в глаза чародейке. – Я так люблю торговые ряды: ходить, покупать… ну, для госпожи. Сама-то я мало что могу купить, но всегда так хочется, глаза разбегаются, и кажется, что тебе нужно всё-всё, а потом приглядываешься…

Она щебетала без остановки, пытаясь отвлечь от своих нечаянных злых слов. Но Мельця, кажется, не прислушивалась и размышляла о чём-то своём.

– Осторожно, – она выставила перед Велгой руку, и та остановилась в последний миг: ещё чуть-чуть и врезалась бы в деревянный столб.

– Это же…

Столб был испещрён резьбой, и среди завитков и узоров ясно проступал большой ящер.

– Это же…

– Идол, – подтвердила чародейка. – Как сол в храме, только идол. Местные ему поклоняются.

– Щуру? – В горле встал ком.

Велга сама не видела Щура, узнала только по разговорам скренорцев и чародеев, насколько он был огромен. Насколько он был опасен. Охотники и Тихая стража уничтожали чудовищ, подобных ему. А здесь, в этом богом забытом месте, им поклонялись.

– А ты что хотела? Это Щиж, – хмыкнула Мельця. – Только прислушайся к названию: Щ-щиж-ж…

Сморщившись, Велга повторила себе под нос:

– Щиж… как жутко звучит…

– Вот и я о том же, – и чародейка быстро, кажется, даже не задумавшись, проверила обереги на запястьях. – Слишком близко к воде. Слишком далеко от… всего.

– И что же, Тихая стража сюда не приходит? Я слышала, они охотятся на духов везде на левом берегу Вышни.

Чёрная бровь изогнулась, и только теперь стало ясно, насколько чародейке не по себе от этого тесного, сжимающего свои кольца, точно змей, городишки. Щиж пугал не одну только Велгу, не одной ей становилось не по себе от потемневших от сырости стен, от резных ящеров, от мрачных лиц горожан и глухой песни деревянных колокольчиков, развешанных по улицам.

– Тихая стража уже давно не заходит на Три Холма, Вильха, – ответила Мельця. – Поэтому я и здесь.

Её негромкие осторожные слова ударили точно хлыст. Мельця казалась улыбчивой, всегда весёлой, будто бы беззаботной, слегка ворчливой и острой на язык. Она была заботливой, точно матушка, внимательной, как старшая сестра. Она всех оберегала, и для каждого у неё находилось как доброе слово, так и звонкая оплеуха. Она была красивой, манкой, чарующей. Её движения завораживали лёгкостью и плавностью, от каждого взмаха её руки рождалась песня. И её же руки могли убить, не касаясь. Мельця – чародейка. Она та, о ком рассказывала страшные сказки нянюшка. О ней предупреждали Пресветлые Братья во время проповеди.