Венд смотрел в то самое место, где плавало только что изображение красавицы: — Её уже никто, никогда и нигде не найдёт. Она погибла. Паршивый фильм, старая запись.

— Разве вы её знали?

— Не твоё дело, кого, когда и чего я знал, — он уселся в кресло напротив. — Антон, — тут начальственный тон шефа сменился на дружеский. Что называется для семейного пользования. — Ты плохо восстанавливаешься. У тебя неважные показатели, я с ними ознакомился в медоотсеке, а ещё и это. Нет равновесия духа и тела. Если ты завалишь аттестацию в ГРОЗ? Тебе могут и вообще не засчитать стаж на этой ржавой планете. Почему ты не общаешься с живыми девушками, если есть потребность? Она же есть? Ты ведь не в штрафном отделении. Да и они там настолько распустились, если ты понимаешь, о чём я. Пользуются тем, что я их жалею, как своих родных детей, смотрю на их шалости сквозь пальцы. А они наловчились притаскивать к себе на объекты девчонок, а заодно и делать им инъекции, вызывающие частичную амнезию. И никого не выведешь на чистую воду, поскольку солидарность такая, что у них давно уже общая голова и общая совесть, или её отсутствие. Короче, спецы на все руки и прочие части тела. А ты думал, что я такой страшный, что они меня боятся? Или что я поощряю скверну? Если бы.

— Я никого не люблю, и все местные девушки для меня на одно лицо.

— Лицо? И причём в этом случае лицо? Тебе разве хочется лица? А не чего-то совсем другого? На лицо можно и маску напялить. У меня есть премилая маска, сделал один кукольник в столице на мой персональный заказ. Дорого ему заплатил. Хочешь, уступлю? Я уже в неё наигрался. Тошнит от неё, если честно. А твоя жена была разве красавица? Я даже не помню её лица. Такая же безликая, как и все они.

— Она не была как все.

— Любил её?

— А как иначе?

— Не знаешь, как бывает иначе? Счастливчик. Но вообще, местные эгрегоры, проще их местные информационные поля, их коллективное бессознательное, архетипы, что тут у них есть? Не может не влиять на нас. Здесь всё пропитано их неустроенностью, их развращённостью…Наша земная психика ломается. Хочешь вернуться на Землю? Там снова увидишь красивых людей, много света и простора, наше синее небо, это же вылечит сразу.

Антон молчал.

— Ты же не монах? Ты же энергичный парень. Разве я не понимаю, что это такое — молодая гиперсексуальность? А ты знаешь, кто такие монахи?

— Знаю. Я их видел. У мамы были знакомые из монастыря.

— Не знал, что они и сохранились, — сухо сказал Венд, — чем же они там заняты в своих монастырях?

— Работают. Ведут исследования. Там много бывших космодесантников, есть и учёные. Те, кто не справились и не смогли восстановить утраченное равновесие, как вы говорите, тела и духа. А ещё они молятся. Грехи замаливают. Свои и чужие.