По земным методикам он зачистил её память о днях, проведённых в столице, о стрессе, связанным с похищением. Он надеялся, что она вернётся в нормальную жизнь, будет учиться. Её родителям была дана немалая сумма денег на её дальнейшее обучение. Была оплачена и взятка их местному департаменту нравственности, и девушке вернули персональный личный жетон, которого лишали тех, кто становился падшей. Но она не была никем тронута, что и подтвердило их подлое обследование. И несмотря на всё это, она не избежала участи притонной девки. Подозрение, что подлый торговец не забыл о ней, оправдалось. Вонючий хищник, всё же, наложил на неё волосатую звериную лапу и определил её будущую судьбу. Ведь именно Чапос отвозил её к родителям и оставил деньги в качестве компенсации на её дальнейшее обучение, дав также щедро оплаченное обязательство уже не прикасаться к «использованному товару». Иногда наиболее «добрые потребители» так и поступали, возвращая девушек в родной дом, если имели возможность подкупить, кого следует, в аморальном «Департаменте нравственности». Родители Ласкиры были небогаты, почти бедны, и чтобы проверить все ли деньги Чапос отдал, и отдал ли вообще, Рудольф не поленился и попросил ещё одного своего агента из числа жителей Паралеи проверить это. Тот привёз поразительное сообщение — Чапос отдал всё, и родители Ласкиры были благодарны, считая, что Чапос спас их дочь от торговцев девушками и являлся служащим по борьбе с тайными торговцами — рабовладельцами. Было проще думать, что виноват во всём Чапос, а сам он? Ведь не по его вине она была украдена, а по извращённым закономерностям их мира. Он-то хотел её спасти, не так, конечно, как осуществил эту попытку спасения Олег, но с тем же самым провальным результатом.

Девушка для безмолвных прогулок

…На выданное денежное пособие Ласкира купила себе пару платьев под его чутким присмотром, прочую дребедень, в которой посчитала потребность. Какое-то время она жила в той квартире, где и Асия — «Ночной Цветок» в своё время. Рудольф привозил ей еду, разрешал гулять, и сам гулял с нею. Гелии уже не было, душа была опустошена, и девушка стала своеобразной молчаливой голограммой для редкой вечерней релаксации. Физический контакт был исключён. Во время прогулок он прикасался к ткани на её рукаве и представлял, что гуляет со своей дочерью, такой же замкнутой и молчаливой, обещая не ей, а Икри, будущее на Земле. Что она понимала из его речей? Она сосредоточенно изучала мусор и камешки под своими ногами, стараясь избегать взглядов проходящих мимо парней, очевидно волновавших её больше, чем скучный человек рядом, бубнящий о мирах, простирающихся там, где их и не может быть, кроме как в больной голове идущего с нею. Представить её на том самом месте, на атласном пунцовом постельном белье, где он вытворял с одурманенным «Ночным Цветком» все возможные из телесных непотребств, было невозможно. Рядом с нею было стыдно даже от наличия этих картиночек в своей памяти, не говоря уж о том, чтобы реализовать что-то подобное этому с половозрелой дитятей, доверчиво гуляющей с ним за ручку по сумрачным улицам инопланетной столицы.