Тогда же пришло и внезапное понимание, как древних, так и современных монахов и прочих отшельников Земли и Космоса. Возможно, что большинству из них не было и надобности в том, чем бывает озабочено способное к репродукции, и даже не способное к ней человечество, — они просто не хотели низших наслаждений, их головы работали только в высшем режиме, устремляясь навстречу или вдогонку Животворному Началу Вселенной. Они испытывали отвращение, отстранение от того узла — ретранслятора в себе, который был связан напрямую с тёмным прожорливым демиургом, скрытым в глубинах столь же тёмного вещества, не желая питать его собою, не желая соучаствовать в его недолговечных проектах. Любуясь красочной девушкой глазами, Рудольф был отстранён от неё даже в помыслах.

Однажды в ночном открытом кафе они столкнулись с сумрачной глыбой Чапосом. И на фоне чёрно-синего искрящегося перламутра мегаполиса заполыхали блики в глубине его звериных зрачков, когда он изучал тонкий профиль лица девушки, отвернувшейся от неизвестного и некрасивого человека. Она ела воздушный деликатес, погрузив в него и кончик нежного носа, и Чапос, наблюдая за ней неотрывно, расширял свои ноздри, стараясь уловить в них то, чем наслаждалась её детская душа. Она не была обжорой, и пирожные привлекали её больше затейливой красотой и ароматом, чем вкусом. Размесив их ложечкой, она отставила вазочку, и волосатая рука незваного, как обычно и бывало, подсевшего гостя подхватила вазочку. Опрокинув в жадный рот её содержимое, он издал странное громкое фырканье. Словно зеленоватым фосфором замерцал его выдох, и Рудольф в брезгливости отшатнулся, но понял, что ему это только привиделось. Сверхплотный демиург, с которым Чапос, несомненно, имел органический канал связи, в своём раскалённом ядре не иначе поколебал и внешнюю литосферу, ворочаясь там от неутолимой похоти. От чужого выброса в атмосферу и без того насыщенную не лучшими излучениями обитателей ночного инопланетного Вавилона, возникла даже мысль навсегда стать космическим монахом. Настолько противен и далёк от разумности был для него в тот момент сам механизм полового взаимодействия гуманоидных и разумных форм жизни. Девушка — ребёнок даже не почувствовала мутного наката вскипающей волны, окатившей её всю до зауженных ноготков, до трогательных завитушек ушных раковин со стороны взбудораженного её чистотой продавца, о котором она и не подозревала как о продавце её личной красоты. Как и о Рудольфе — покупателе того же. Но что она думала о нём, осталось тайной.

Чапос же в тот вечер для неё не существовал, вытесненный впечатлениями от гуляющей столицы. Только Рудольфу она предоставляла некоторое местечко в своём внутреннем пространстве, возможно, и ожидая дальнейшего развёртывания событий, возможно, и готовясь к ним. Она ловила блёстки от трескучих фейерверков. Они разрывались снопами вверху, вниз же падали мельчайшие искристые бисерины, делая еду несъедобной, если попадали в тарелки. Ласкира подставляла ладошки с длинными пальцами, характерными для творческих натур, но её натура развита не была — некому было. С весёлым искренним смехом она ссыпала блёстки в бокал к Рудольфу, давшему ей скромный праздник, принятый ею за предбанник счастья. Она смахивала с его обнажённой руки кровососущих насекомых, роящихся над галдящими распаренными людьми в ночном плотном и стоячем воздухе. Стараясь замаскировать свою ласку, о чём-то маловразумительно говорила, изменив обычной немоте, улыбалась всем окружающим, в том числе и Чапосу, не видя при этом никого, кроме Рудольфа. Возможно, что чувства её были сложнее, чем простая благодарность. Бедная, она и не подозревала, что угрюмый гребнистый выползень из клоаки с затаённым полыханием в своей утробе, — а у Чапоса все физиологические процессы протекали и разворачивались в одной горизонтальной плоскости, — сидящий в тот момент в неразличимой тени для неё, и есть тот, кто отворит ей закрытую пока дверь в будущее. И не та рука, с которой она ласково смахивала мошкару, и которая обнимала её красивые, но неуверенно ссутулившиеся плечи ошеломлённой столичным шиком провинциалки, а волосатая безжалостная ручища «третьего лишнего» на том празднике станет ручищей судьбы и утянет её туда, откуда она не найдёт выхода.