— Ностальгия по радужным домам.

Челюсти Таво напрягаются.

— Как насчёт правды?

— Как насчёт того, чтобы спросить своего капитана?

— Габриэля? — восклицаю я.

Взгляд женщины опускается на меня, её верхняя губа приподнимается, и она издаёт шипение.

— Так-так, а не та ли эта шлюха, что отрубила руку моему другу?

Молния разрезает небо, осветив фейри, а воронов сделав ещё темнее.

Таво глядит на меня из-под приподнятых бровей, а Лоркан перевоплощается в дым. Секунду спустя воздух разрезает крик, после чего раздаётся звон металла, так как каждый солдат на острове обнажает меч.

Когда Лоркан снова появляется передо мной, с его когтей уже капает кровь, которую он как бы между прочим вытирает о кожаную ткань, обтягивающую его мускулистые ноги.

— Поспеши с допросом, Диотто, так как в следующий раз, когда эта дикарка скажет плохо о моём вороне, я отрежу ей язык. Учитывая, что у неё больше нет рук, чтобы записать своё признание, это может быть не очень удобно.

При виде её отрубленных запястий лицо Таво становится совсем бледным, в то время как Сиб и Эпонина теряют содержимое своих желудков.

Если бы мои внутренности не застыли от ужаса и шока, меня, вероятно, тоже могло бы стошнить, либо я начала бы кричать.

Кадык на шее Таво поднимается и опускается несколько раз, после чего он кое-как спрашивает:

— В кого из них попросил тебя выпустить стрелу Габриэль?

В перерывах между отчаянными вдохами дикарка рычит:

— В ту, у которой были серебряные волосы! Он заплатил мне, чтобы я остановила её сердце.

Моя рука поднимается к шее и сжимает её. Из самых глубин моего сердца вырывается тихий всхлип. Катриона пожертвовала жизнью, чтобы спасти меня.

Когда Лор осматривает мои мокрые ресницы и бледные щёки, раздается раскат грома, от которого деревянный понтон, на котором мы стоим, начинает вибрировать.

Зачем Габриэлю желать мне смерти? Неужели Данте приказал ему меня убить? И почему тогда об этом не знает Таво?