Но вот пришла любовь,

Её узнаешь ты,

Узнаешь в тот же миг.

Простые слова, плавный мотив, почти мурлыканье и та же благородная печаль, что в балладах, но больше чувств, которые просачиваются в душу. Тиква не сразу поняла, что песня закончилась, едва успев начаться.

— Так мало?

— А зачем больше? Это не история, а грусть, настроение, напутствие всем тем, кто ждёт любовь.

— Но… это так необычно.

Катя понимала. Баллады начинались с описания место действия, потом знакомство с героями, развитие событий… Она же предложила совсем другое. Невольно её взгляд поймал дедушка Тиквы и, покачав головой, он произнёс:

— Сеньора, вы разбередили моё старое сердце. Не знаю, усну ли теперь.

Больше Катя не пела. Ни к чему бередить сердце ни старому еврею, ни его внучке, скользящей по волнам на корабле в опасном путешествии навстречу жениху, которого ни разу не видела. Два юных голубка, волнующихся и связанных друг с другом по воле родителей и интересов семьи.

Отчего-то вспомнились деревенские девушки, которые норовили отдать свою девственность сеньору. Наверное, они не только ради монетки лезли в постель к нему. Что делать двум девственникам вместе, если весь их опыт заключается в проповедях отца Жюля и наблюдении жизни животных. В таком случае сеньор приобретал статус не совсем мужчины, а того, кто профессионально лишает девственности и дарит первый опыт. Житейская необходимость, с которой смирились отцы, женихи, священник. Катя потёрла виски, чтобы принять сосредоточенный вид и саркастически не улыбнуться, так как дала Берту прозвище дефлоратор.

Катерина училась играть под руководством Тиквы, выучила то, что пела девушка, но больше ничего не переводила. Слишком сильное воздействие на здешних людей оказывают песни будущего, даже адаптированные под позднее средневековье.

Ночи становились ощутимо холодными, но Катя не уходила в трюм. Достала второе одеяло и, кутаясь до носа, продолжала спать наверху. Бывало, море волновалось, стенки палатки отсыревали, но под усиливающимся ветром всё быстро сохло.

Последнее время ей казалось, что она всю жизнь жила на корабле, а будущее, замок, Берт — всё это сон. Она перестала спрашивать, когда они доберутся до места, принимая волны, брызги, охотящихся рыб возле корабля за нечто постоянное в своей жизни. Не заинтересовалась рассказом Гильбэ об Александрийском маяке, макушка которого должна была упираться в небо. Он сожалел, что такое грандиозное сооружение ему не довелось увидеть целиком, а только остатки после землетрясения и сетовал на жадность местных правителей, которые переплавляли бронзовые пластины, отражающие свет, в монеты. Но Александрийскую бухту затапливало и восстановление маяка было бессмысленным, так как к нему уже не подобраться для обслуживания.