– С тех пор, как ты приехала, мы почти не виделись, – говорю я, встав напротив нее.

– Потому что мне не хотелось покидать постель, – говорит она, заправив за ухо выбившуюся прядь волос. – После столь долгого странствия в палатке я с удовольствием лежала на пуховом матраце без ощущения, что от мороза у меня вот-вот отвалятся пальцы.

– Мне жаль, что тебе пришлось выдержать столь долгий и изнурительный путь.

– Да. Ведь теперь мы не можем внушать безрассудную страсть королям и лететь на тимбервингах через всю Пустошь.

Оглядывая сад, я издаю тихий смешок. Если не считать зажженных фонарей вдоль внешней каменной стены, здесь темно, но в то же время спокойно, а луна отбрасывает столько же теней, сколько и света.

– Хочешь прогуляться? – спрашиваю я Риссу.

Она кивает, и мы идем к живой изгороди неспешным шагом, а стражник держится чуть поодаль, предоставив нам возможность уединиться.

– Как дела у Полли? Надеюсь, она получила монеты, которые я ей отправила.

– Получила. И сразу же отправилась в бордель.

Судя по тону, это ее беспокоит.

– Я знаю: ты не хочешь для нее такой участи, но, кажется, она сама этого хотела, – мягко говорю я, вдыхая аромат жасмина, когда мы проходим мимо его вьющихся по причудливому трельяжу стеблей.

– Я знаю, – говорит Рисса, покосившись на меня. – Теперь знаю, – исправляется она. – Просто… я буду по ней скучать.

Меня удивляет уязвимость, которую она не скрывает, и тогда понимаю, какой грустной она выглядит. Рисса всегда тверда, как сталь. Соблазнительна. Умна. Резка. Но бывала ли она раньше грустной? Никогда.

Я оглядываюсь на стражника, жестом попросив его отстать на несколько шагов, и мы с Риссой останавливаемся у первого ряда живой изгороди.

– Я знаю, что Полли немного… злилась на тебя за то, что ты забрала ее из Рэнхолда, – осторожно начинаю я. – Но, думаю, в глубине души она знает, что ты спасла ей жизнь. Сейчас она не хочет это признавать, но от росы Полли, наверное, в конечном итоге умерла бы.

– И лучше бы ей больше никогда ничего подобного не пробовать, – со злостью говорит Рисса, уставившись на кустарник так, словно его листья лично нанесли ей оскорбление. – Потому что, если она снова доведет себя до такого состояния, я не стану ее спасать. Не стану смотреть, как она неделями слезает с дурмана.

Я вздрагиваю, просто представив, каково это. Я ведать не ведаю, что чувствует тело, когда ему отказывают в росе, но, судя по изможденному виду Полли и тому, через что ей пришлось пройти, направляясь с армией по замерзшей пустоши, удовольствие, наверное, не из приятных. Могу только вообразить, сколько тягот пришлось вынести Риссе.