Ветер кружил снежную пыль, она ложилась на её волосы и плечи, покусывала щёки лёгким морозцем, под сапогами мужчин хрустел чистый снег, но она не обращала на это внимания. Казалось, что внутри у неё всё было гораздо холоднее — ужасающий лёд сковал её.

Девушку подтащили к столбу около конюшни. Ольга с ужасом взглянула на него, всё происходящее казалось нереальным. Она никак не могла принять, что творящаяся дичь — это её жизнь. Осознание пришло только тогда, когда в её запястья впилась жёсткая верёвка, привязывая к столбу, а дорогая ткань её изящного платья на спине с треском порвалась под натиском грубых рук.

— Даю тебе последней шанс, Пелагея… Выбирай! — приказал Пётр Николаевич, но Ольга сознательно сжимала губы и демонстративно молчала.

Из прошлой жизни она точно помнила, что не физическая боль ломает, а часто слабость при выборе. Она разъедает душу, медленно убивая.

Душа в этом теле и в целом в этом мире единственное, что было по-настоящему её. Она от неё не откажется, не поступится…

— Начинайте! — не получив ответ, Пётр Николаевич исходил в злобе. Её молчание его унижало. Как какая-то крепостная может ему противиться?

Первый свист плети резко разорвал сгустившуюся на дворе тишину. Ольга зажмурилась, а время для неё в тот миг остановилось.

Она выдержала пятнадцать ударов молча, заливаясь слезами от боли, что разрывала каждую клеточку её тела. И только когда Савва Игнатьевич опустил плеть в последний раз, девушка со свистом выдохнула и потеряла сознание, рухнув в бурую кашу некогда белого снега.

***

Сознание возвращалось к ней урывками. Ольга лежала в маленькой тёмной комнатке на старом матрасе, тело горело в огне, а разум тонул в бреду.

Её вытягивал тихий голос да заботливое касание рук, которые держали её в этом теле.

— Барин, помрёт ведь… — причитал женский голос, взывая к совести того, у кого её, казалось, отродясь не было. — Я ей примочки и из зверобоя, и из ромашки делала… не помогает.

Пётр Николаевич с бессильной злобой смотрел на свою крепостную, которая даже в бреду оставалась непокорной, третий день валяясь в жару. Смерть была желанна для неё, но не для него.

— Вызовите лекаря, — с усилием проскрежетал он, отдавая распоряжение и тут же покидая комнатёнку в тёмном флигеле для слуг.

Она была тесной для него, давила на него, почти пробуждая в нём чувства, что были ему не свойственны.

Вернувшись в светлые барские комнаты, он, встряхнув головой, постарался отбросить прочь мысли о Пелагее.

— Акулина, где ты?! — возмутился он, зовя покорную ему девушку. — Согрей меня! — приказал он ей, стоило девушке показаться на пороге гостиной. — Станцуй, да так, чтобы кровь в жилах вскипела! — заявил он, звякнув хрустальным графином и наливая в рюмку на тонкой ножке настойку.

Крепостная тут же томно улыбнулась, делая шаг к нему.  Она была хороша, а тело податливо, но всё же, глядя на неё, он представлял другую.

Ольга же тем временем продолжала сгорать. В болезненном бреду её преследовал хоровод лиц тех, кто когда-то был ей так дорог.

— Не исчезай, — шептали потрескавшиеся губы, когда прежде отчётливое лицо её сына стало таять, и она забыла цвет его глаз, — останься со мной, — молила она Володю, что казался ей главной не случившейся любовью её прошлой жизни, — прости меня, — молила она князя Дмитрия Гарарина. Один за другим они исчезали, унося с собой кусочки её души. И только чей-то благородный взгляд удерживал её на грани между жизнью и смертью. В бреду она не могла точно рассмотреть его лицо, но где-то глубоко её сердце уже знало.

Тем временем Игнат Николаевич, вызванный барином лекарь, недовольно поджимал губы. Чрезмерная жестокость наказания его не радовала.

— Всего-то пятнадцать плетей, — пожал Савва Игнатьевич плечами под тяжёлым немигающим взглядом уездного лекаря.

— Всего-то? Голубчик, приглядитесь! Она умирает. Для столь хрупкой девицы это чрезмерное наказание.

— Она крепостная, — попытался отмахнуться управляющий, но был остановлен взмахом ладони.

— Крепостная-не крепостная, но граф Мещерин велел лечить, оставьте нас… Здесь и так не хватает воздуха! А вы, голубушка, — обратился он к замершей поварихе, — будьте любезны вскипятить воду, приготовить чистые тряпки да уксусу принесите. Прежде чем обработать раны, нужно удалить скопившийся гной…

Отдав распоряжение, он скинул пиджак и, закатав рукава своей рубашки, аккуратно приступил к осмотру. Управляющий бил чётко, плеть не коснулась её плеч, но между лопатками и ягодицами на ней не осталось живого места. Плеть рассекала кожу до самого мяса, а за три дня края ран начали гноиться, несмотря на старания поварихи, что украдкой за ней ухаживала.

Он налил уксус в миску и, смочив чистую тряпицу, осторожно начал промывать воспалённые края ран, стараясь не причинять лишней боли. Запах гноя и крови наполнил тесную комнату, но Игнат Николаевич, сохраняя невозмутимость, методично очищал каждую рассечённую полосу.

Повариха же, как бы ни хотела помогать и дальше, была вынуждена вернуться на кухню —   барин желал ужинать, а у неё стерлядь ещё не была в печь поставлена.

— Эх, голубушка, за что вам такие испытания? — сочувственно бормотал он, понимая, что если девица и выживет, то шрамы останутся с ней на всю жизнь.

Ему не нравились гнойные края ран и бугры, что налились жидкостью код кожей.

— Поздно шить, — пробормотал он, разговаривая с девицей. Он давно заметил, что если кто-нибудь пытается удержать несчастных на земле, разговаривает с ними, сочувствует, то чаще происходит чудо. — Шов теперь только смерть притянет. Надо дать ранам высохнуть…

Он сделал маленький надрез у самой нижней полосы, и густая сукровица вытекла на тряпицу. Девушка вздрогнула, а без того прерывистое дыхание пошло хрипом.

— Потерпи, голубушка, теперь полегчает, — успокаивал он тихо, промывая рану уксусом и прикладывая чистую повязку. Рана за раной он обработал всю спину, наложил мазь, а после дал ей немного капель лауданума для облегчения боли.

Устало опустившись на колченогий стул подле кровати, он запрокинул голову, молясь за её душу. В то время как в доме играла музыка и звучал смех. Граф праздновал, отдаваясь разгулу.

— Как она? — обеспокоенно спросила повариха, улизнувшая с кухни сразу, как отдала последнее блюдо.

— Сколько мы уже знакомы, Авдотья? — устало выдохнул лекарь. — Много. Такой глупой жестокости этот дом не видывал. Если к утру жар спадёт, то она выживет, если же пойдёт чернота, то зовите вновь…

— Чернота? — сипло выдохнула повариха.

— Гниль… Если пойдёт, то вряд ли вытянем.

Женщина перекрестилась, зашептав молитву, а лекарь, сжав на прощание её плечо, покинул комнату. Всё, что он мог, он сделал, остальное оставалось за девушкой…

Глава 24.

Глава 24.

Ах ты, долюшка, моя,

Долюшка сиротская,

Нет ни матушки, ни батюшки,

Только горюшко одно.

(отрывок из русской народной песни «Ах ты, долюшка, моя»)

Мягкий женский голос баюкал Ольгу на волнах. Сознание плавно качалось, то поднимаясь к свету, то снова утопая в вязком тумане.

Воздух пах смесью трав, крови и уксуса. Веки налились тяжестью и дрожали, тело не слушалось. Глухая боль окутала всё тело. Невозможно было ни вздохнуть без неё, ни забыть про неё хоть на секунду. Воспоминания яркой вспышкой взорвались в сознании Ольги, заставляя её вымученно застонать.

— Ох, деточка! — обрадованно прошептала повариха, подскакивая со стула и касаясь мозолистой ладонью её лица. — Очнулась! Радость-то какая!

— Пить… — прошептала Ольга, с трудом разлепляя веки.

— Сейчас-сейчас, — Авдотья тут же потянулась к кружке с колодезной водой, в то время как Ольга попыталась приподняться на локтях, лежать на животе было неудобно. Но вспышка боли прокатилась по спине, заставив вспотеть от бессилия.

— Лежи, не шевелись, козочка моя, — ласково погладила её по голове повариха. — Жить будешь, а остальное… всё пройдёт… — выдохнула она устало, аккуратно приподняла голову Ольги и помогла ей сделать глоток. После чего та вновь устало повалилась на старенькую постель.

— Где я? — хрипя, шептала девушка.

— В одной из комнат для слуг. Здесь давно никто не жил, придётся навести порядок. Игнат Николаевич оставил порошки, надо выпить… — проговорила она, аккуратно беря их и засыпая в рот Ольге.

У неё сил сопротивляться не было, сознание скользило по самому краю, потому она не сопротивлялась и быстро провалилась в беспамятство по новой.

В следующие сутки она то и дело просыпалась и вновь проваливалась в небытие. Хоровод лиц и встреч кружил перед глазами, болезненные воспоминания смешивались с теми, что дарили радость.

Чаще всего в комнатке она была одна и потому, когда действие лауданума подходило к концу, тишину разрывали стоны боли и всхлипы, она не скрывала эмоций, позволяя горечи выйти наружу.

Ольга постепенно возвращалась к сознанию. Боль стала частью её. Каждый глоток воздуха становился пыткой. Дыхание отдавалось болью в районе лопаток и поясницы, словно кожа натягивалась на живое мясо. Жар покинул её, оставив после себя слабость. Порой она даже не могла сама дотянуться до кружки с водой. Руки тряслись и безвольно опускались. Она умудрилась даже разлить содержимое, а потом горько плакала, как небольшая лужица собирается на полу. Она не знала, сколько пролежала так — минуту, час, день. И вдруг скрипнула дверь, шаги и знакомый голос вывел из оцепенения.