Только она закончила с едой, как ключ в замке вновь медленно повернулся. Её ладони взмокли, и она незаметно обтёрла их о подол платья, ожидая увидеть Петра Николаевича, погубившего её предшественницу и теперь задумавшего сделать то же с ней.

— Ох, Полюшка! — услышала она взволнованный женский голос вместо ожидаемого ей Мещерина. — Дитятко! Как же так?! — причитая, на неё налетела слегка полноватая светловолосая женщина, от неё пахло пирожками и рыбой, которую она разделывала для барского обеда, отчего Ольга сделала вывод, что она была здесь поварихой. — Еле ключ у этой злыдни утащила… Ох, девонька! Как же ты всех нас напугала! Мы ведь тебя оплакивали… — утёрла она нос хлопковым платком.

— Я… Не знаю, что сказать, — растерянно проговорила Ольга, слегка приобнимая её.

— Да что ты скажешь?! Это всё этот окаянный! Не иначе, сам сатана его на свет породил! — ругалась она, всхлипывая и водя руками по девушке.

Она была крупнее Ольги, но прижималась к ней в своём горе.

— Исхудала, несчастная… А с волосами-то что пришлось сделать?! — качала она головой, рассматривая её потемневшую косу.

— Я думала, что так удастся затеряться.

— Куда уж там, с твоей красотой и хрустальными глазами нигде не спрятаться, — отмахнулась она.  — Без документов и денег куда же ты могла податься? Я поражаюсь, как сосед барский Крапивин-то тебя приютил? Теперь, поди, и ему худо придётся. Барин-то наш злопамятный… Ох, что же я?! — встрепенулась она как раз в тот момент, когда Ольга хотела узнать, что она знает про Михаила Фёдоровича, но та дальше поскакала в своих причитаниях, понизив голос. — Ох, Полюшка… Чудо, что жива осталась, береги себя! Не перечь ему, не гляди в глаза. Потерпи, авось милостью обойдётся… Вон, Акулина-злыдня такая, и вовсе радуется… Не противься ему, всё равно не миновать тебе участи горькой, а потом, глядишь, наиграется и забудет о тебе… Будешь и дальше в театре играть, — с горьким сочувствием заглядывала она, не видя для девушки других перспектив.

— А если я не хочу? — взвилась Ольга, не готовая мириться ни со своей судьбой, ни со смирением, что сквозило в её словах.

— Глупая! — отмахнулась повариха сокрушённо. — В этот раз он не даст тебе уйти и погубит… О тебе переживаю… Сохрани господь тебя! — перекрестилась она, грустно улыбнувшись. — Ты же на моих руках росла, разве я могу не переживать? — всхлипнула она, и Ольга вновь принялась её утешать. — Сгу-уубит, душегуб, моего ангела!

— Тише-тише, прошу тебя. Рано меня хоронить, — твёрдо заверяла Ольга. — Зачем только старый барин меня возвысил?

— Глупая! Ангел ты! Он это видел… Ах, если бы он только своё обещание сдержал, — качнула она головой, — и оставил тебе вольную, то не приключилось бы с тобой беды.

— А если оставил? — зацепилась Ольга за её слова.

— Ты опять за старое, Пелагеюшка? Не береди сердечко! Мы же с тобой везде обыскали… Да и поверенный графский строгих правил, он бы Петру Николаевичу подыгрывать не стал! — разбила она вспыхнувшую надежду. — Побегу я, пока Акулина не опомнилась и ключ не стала искать.

— Как же ты у неё ключ увела?

— Так она с барином кувыркается, — сплюнув, отмахнулась повариха. — А я тебя увидеть хотела, убедиться, что это ты… Жива да здорова… Да может укротить твой гордый нрав… — грусть и безысходность сквозила в каждом её слове.

Именно эти горькие чувства ещё долго после её ухода витали в воздухе, оседая тленом на губах Ольги.

Она же, расслабившись, размышляла о том, что теперь её беспокоило. Теперь она вспомнила и слова Михаила о том, что он думал о её происхождении, и поведение старого графа… Он ведь девчонку действительно возвысил… Для чего? В своей голове Ольга скрупулёзно отмечала факты, которые ей были известны о жизни Пелагеи, а заодно медленно скользила по комнате, рассматривая предметы интерьера. Особенно ей приглянулись тяжёлая керамическая ваза и канделябр с тремя рожками, а после и томик стихов, который она принялась читать для успокоения у окна.

За этими размышлениями она не заметила, как утро перешло в полдень, а после и вовсе незаметно стало клониться к закату. Именно это время выбрал граф для посещения своей крепостной.

Мещерин стоял на пороге и слегка пошатывался.

— Пе-ла-гея… — с трудом протянул он заплетающимся языком и сделал шаг в комнату, а Ольга тут же подскочила со стула и обошла его, предпочитая, чтобы между ней и пьяным графом было расстояние.

— Хороша, чертовка! Не зря-я я те-бя иска-ал! — хмыкнул он. — Иди же ко мне… — распахнув объятия, он шагнул к ней, но Ольга толкнула стул ему под ноги и, подхватив юбки, запрыгнула на кровать. Граф с грохотом упал.

— Ведьма! — рычал он, с трудом поднимаясь и отбрасывая с ненавистью стул в сторону. — Иди ко мне, Поля! — зарычал он, бросаясь к постели, но поймать успел только лёгкое касание ткани, проскальзывающие сквозь его пальцы.

Ольга ловко спрыгнула с другой стороны, там, где она оставила вазу, и со всей силы обрушила её на его дурную голову.

Пётр Николаевич тут же обмяк, распластавшись на кровати, а Ольга, не теряя времени, ринулась к приоткрытой двери.

Глава 23.

Глава 23.

Ольга практически ликовала, когда, выскочив за дверь, умудрилась ещё и повернуть оставшийся в замке ключ. Но, развернувшись, она остановилась, а победная улыбка тихо испарилась

Савва Игнатьевич стоял напротив и самодовольно скалился, оголяя свои желтеющие зубы.

— Так я и думал… Больно дерзкая ты, Пелагея! Тебя нужно укротить, как укрощают дикую кобылицу.

Ольга скривила губы и уже не пыталась держать лицо. Взгляд застрял на кнуте, как будто приклеенный. Дыхание сбилось — не верилось, что он действительно им воспользуется.

Кожаная рукоять, потемневшая от пота и грязи, казалась продолжением его ладони. От неё тянулся туго скрученный ремень, блестящий на сгибах, где кожа давно растрескалась. На конце кнута висела разлохмаченная плеть, в которой переплелись тонкие ремешки, и среди них поблёскивал свинцовый наконечник.

Мужчина резко щёлкнул плетью около её ног, заставляя сжаться. От свиста плети мороз пополз по коже.

— Думаю, ты строптивая только оттого, что пока твоя кожа не знает, что такое хлыст, — скалясь, он медленно скручивал хлыст, подходя к ней. — Что с графом сделала? Прибила? — в этом вопросе слышалась надежда. Ольга тут же вскинула голову, вглядываясь в его глаза.

— Он жив, — шепнула она.

— Жаль… Было бы чудесно, если бы ты его убила, правда, мне пришлось бы тебя наказать, но это такая ерунда, — усмехнулся он, смотря прямо ей в глаза. Девушке послышалось предложение в его словах, отчего она с сомнением нахмурилась.

— Вы имеете ввиду...? — поражённо выдохнула Ольга. Такого предложения она точно не ожидала. Они смотрели друг другу в глаза, она с ужасом запоминала его мутноватую серую радужку глаз, лопнувшие капилляры в глазном яблоке и абсолютную жестокость.

— Что Полька затеяла? Где барин? — внезапное появление Акулины не понравилось Савве Игнатьевичу, он скривился от её голоса, как от лимона.

В это же время в спальне, где девушка заперла Мещерина, послышались стоны, недовольное ворчание и глухие шаги. Граф остервенело дёрнул ручку, недовольно ударяя кулаком по двери.

— Открой, окаянная! — кричал он в перерывах между ударами.

— Баба… — тихо выдохнул управляющий, хватая девчонку за руку и оттаскивая от двери. — Толку никакого…

— Божечки! — кинулась Акулина отпирать графа. — Чтоб у тебя руки отсохли, Пелагея! — причитала она, кинувшись к нему в объятия, да только мужчина её оттолкнул, отчего крепостная ударилась о косяк двери.

— Поди прочь! — не удостоил он её и взгляда, уверенно приближаясь к вытянувшейся по струнке Ольге. Сейчас она понимала, что силы не равны, а потому не шевелилась и с каждым его шагом всё выше вскидывала гордо подбородок.

Казалось, удар его отрезвил. Глаза были злые, а движения резкие, но уверенные.

— Убить меня задумала, окаянная? Не выйдет! — ухватив за подбородок, он смотрел ей в глаза, пылая негодованием и холодной решимостью.

В голове у Ольги мелькнула единственная мысль — убьёт!

— Я никогда не буду вашей, — спокойно произнесла она, помня, что её достоинство он отнять не в силах.

— Думаешь? — усмехнулся он. — Ты будешь меня умолять, Пелагея! — выплюнул он. — Пятнадцать ударов, — бросил он фразу, от которой у Ольги всё рухнуло в душе: губы резко пересохли, а дыхание сбилось. — Сомневаюсь, что твоё нежное тело, не знавшее физического труда и наказаний, выдержит это. Возьми свои слова назад и отделаешься пятью ударами, — он коснулся её лица кончиками пальцев. От этого прикосновения её передёрнуло. Какая мерзость!

— Нет, — её голос потерял любые краски, в душе царила паника, но и склониться перед ним и отдать своё тело ему на поругание она была не готова. Всё в ней этому противилось.

— Будь твоя воля, — отступил он, усмехаясь. — Савва, надеюсь, твоя бахвальная игра с плетью имеет под собой основания… Пелагея должна усвоить этот урок на всю жизнь…

— Будьте уверены — вы будете довольны! — медленно растянул он губы в улыбке, крепче сжимая руку девушки и чувствуя её сопротивления. — Успокойся, дура! Только зря силы тратишь, а они тебе ой как пригодятся… — говорил он, таща её во двор.

С каждым шагом в душе у неё всё холодело, и она вновь начала брыкаться. Это забавляло мужчин. Как только они вышли во двор, к ним подоспели два широкоплечих крепостных мужика, что были явно не на её стороне. Они смиренно выполняли приказ барина, оставшегося стоять на крыльце.