– Идем сразу в гардеробные комнаты, – говорит Екатерина, улыбаясь. – Надеюсь, Мария уже там, выбирает себе платье.

Наконец-то я снова ее увижу. Мария, милая моя сестренка, приехала во дворец из своего маленького домика, чтобы посмотреть на турнир, посвященный моему возвращению. Чарльз Брэндон займется тем, что у него получается лучше всего, помимо охоты за каждой юбкой и бросания денег на ветер: они с Генрихом берут на себя приветствие всех гостей.

– Она уже здесь? – Мне не терпится ее поскорее увидеть, и я надеюсь, что мы попадем в гардеробные раньше нее, чтобы она не успела забрать себе лучшие платья. Очень надеюсь, Екатерина определила специальных слуг в гардеробную, чтобы позаботиться о том, что каждая из королев получит по платью одинакового качества. Ну нельзя же, чтобы у Марии оказался лучше украшен лиф или более элегантен крой! Она давно привыкла получать все самое лучшее, но сейчас ей нельзя позволить превзойти королеву. Какой пример мы подадим всем остальным, если позволим ей пользоваться благами, которые ей не положены в ее нынешнем положении? Пусть она – вдовствующая королева Франции, но сейчас она замужем за простолюдином, а не за таким дворянином, как Арчибальд. Я не хочу, чтобы она выделялась среди нас, и не хочу, чтобы люди кричали ее имя и бросали цветы к ее ногам и чтобы она красовалась перед всеми, как она делала, когда была маленькой.

Стражники, стоящие по обе стороны от входа в королевскую гардеробную, отдают честь и распахивают перед нами двери в затененную комнату, где хранятся парадные платья в больших льняных чехлах, проложенные засушенной лавандой, чтобы отпугнуть моль. В полумраке комнаты я различаю тонкое, почти бесплотное лицо под изящным арселе, и мне кажется, что моя сестренка, моя маленькая девочка, моя куколка, с которой я рассталась тринадцать лет назад, совершенно не изменилась. У меня вылетает из головы все, что я думала о лучших платьях, заслуженном положении и прочая глупость.

– Мари, – просто говорю я и протягиваю к ней руки. Она бросается ко мне в объятия и прижимает меня к себе.

– Маргарита! Дорогая моя! Мэгги! Мне так жаль, так жаль твоего мальчика, твоего Александра!

Услышав его имя, я тихо вскрикиваю. Никто не заговаривал о нем со мной с тех пор, как я покинула Морпет. О нем даже никто не вспоминал. Все выражали соболезнования о смерти короля, но никто из них не упомянул моего ребенка. Как будто Александра никогда не было. И в следующий момент я понимаю, что плачу навзрыд, оплакивая его, и Мария, больше не маленькая девочка, но женщина, познавшая одиночество и боль, держит меня в объятиях, снимает с моих волос жесткий арселе, прижимает мою голову к своему плечу и начинает укачивать и что-то шептать, как мать, утешающая дитя.