И, как каждый вечер, ее окружал десяток венецианцев, покоренных незаурядной красотой приезжей, напропалую ухлестывавших за ней, осыпавших ее комплиментами и раздражавших друг друга тем, что настроены все на один лад.

И, как каждый вечер, она делала вид, что ее волнуют все эти ухаживания и комплименты.

Но сейчас Эмму охватило предчувствие чего-то необычного, едва она заметила, как вдруг изменился в лице господин посол. Из вестибюля его дворца донесся смех, там прозвучали жеманные восклицания, почему-то ей вспомнился пчелиный рой, с жужжанием вьющийся вокруг своей королевы…

— Там кто-то пришел? — простодушно спросила она.

И сразу же сердце подсказало кто. А Эннекен де Шармон между тем помедлил с ответом, и теперь на его одутловатой физиономии читалась досада. Как и все тут, он был без памяти влюблен в красавицу вдову, как все, не терял надежды, что рано или поздно она уступит его домогательствам. Но с возвращением этого человека, сводившего с ума всех венецианских женщин, надежды таяли как дым, и мечтать становилось не о чем. И он ответил наконец — скорее устало, чем раздраженно или разочарованно:

— Да. Какие уж тут сомнения, мадам! Маркиз де Балетти!

Ах, как часто забилось сердце Эммы де Мортфонтен… как оно забилось! Но вот и причина столь ускоренного его биения: окруженный щебечущей на все лады толпой кавалеров и дам на пороге салона появился во всем своем великолепии маркиз и, блистая элегантностью наряда, изящной поступью двинулся к хозяину дворца — господину послу Эннекену де Шармону.

И впрямь хорош этот Балетти: пунцовый камзол, шитый золотой нитью и украшенный драгоценными камнями; черные как смоль волосы, завитые, будто парик, но сразу видно — живые, блестящие, ухоженные; ноги, затянутые до колен в белоснежные чулки, в башмаках с золотыми пряжками… А чего стоит эта трость, которой он так небрежно поигрывает на ходу: вся резная, набалдашник же — цельный рубин в бог весть сколько карат, такой ярко-алый, словно мгновение назад пролитая кровь…

Да, он не только хорош собой и отлично сложен, но и одет безупречно!

А лицо! Лицо! Если верить мэтру Дюма, маркизу должно быть лет тридцать пять, но — ни единой морщинки, никаких следов отнюдь не безмятежно прожитой жизни. Острый взгляд черных глаз, высокие скулы, мужественный подбородок, и рот… рот сластолюбца. Эмма уже предвкушала наслаждение: скорее, только бы скорее прикоснуться губами к губам этого… нет, не человека — чудесного существа!

— Господин посол! — Балетти с обезоруживающей улыбкой склонился в поклоне перед хозяином дома. — Мне так не хватало вашего общества, что, едва вернувшись, я не выдержал искушения и явился поприветствовать вас.