Теперь сон ее вновь сделался безмятежным, пропали лиловые тени под глазами, после смерти Никлауса с каждым днем залегавшие все глубже. Думая о том, что Никлаус-младший, должно быть, тоже окреп и повеселел на борту «Жемчужины», она убеждалась, что приняла правильное решение. Мери снова чувствовала себя свободной в своих действиях и помыслах, снова вольна была ненавидеть и убивать.

Один из матросов, часто ходивший в Венецию, поделился с ней некоторыми сведениями, необходимыми для того, чтобы ориентироваться в городе, и научил азам итальянского языка. Конечно, запас слов оказался небольшим, но на первое время ей хватит.

Шлюпка доставила ее на берег вместе с матросами, которым поручено было известить клиентов судовладельца о прибытии корабля. Мери простилась с ними на набережной.

Она перешла площадь Сан-Марко, спугнув стайку голубей, которые немного покружились в воздухе и снова опустились на землю чуть поодаль. Мери проводила их взглядом, в то же время всеми чувствами впитывая прелесть вставшей перед ней картины, жадно втягивая нахлынувшие на нее со всех сторон сладкие и соленые запахи.

Ей хотелось есть и пить. Голод и жажда требовали горячего хлеба, розового вина, сочного мяса и жизни. Больше всего — жизни.

Мери прибыла сюда, как оказалось, в самый разгар карнавала. Все кругом были причудливо наряжены, лица скрывались под масками. Она заметила оркестр, который заканчивал настраивать инструменты в аркаде Дворца дожей. Коломбина и Арлекин живо и выразительно разыгрывали сценку любовного поединка, а собравшаяся вокруг толпа отпускала шуточки и смеялась. Мери ничего не понимала, музыка итальянской речи звучала в ее ушах журчанием родниковой воды. Затем оркестранты грянули тарантеллу. Длинная подвижная цепь танцующих, хохоча и припрыгивая в такт неистовой музыке, дрогнула, стронулась с места и понеслась, беспрерывно извиваясь, подобно змее, между опорами аркады и снова возвращаясь к центру площади. Повсюду начали вспыхивать огоньки. Только что подали сигнал к началу праздника, и Венеция зажигала свечи под сводами зданий, в стрельчатых окнах, в выступах-фонарях, нависающих над нижними этажами.

Оглушенная, захмелевшая Мери тоже принялась смеяться; пляшущая змея затянула ее в свой хоровод, как когда-то Никлаус-младший увлекал за собой в танец щенка Тоби. На помост выкатили бочки с вином, вытащили из них затычки.

Не прошло и часа, как площадь превратилась в огромный зал для игр, куда приглашена была лишь нечистая сила. Кругом были одни только причудливые костюмы, маски и моретты — украшенные перьями полумаски, — сквозь прорези которых глаза насмешливо рассматривали ненакрашенное лицо Мери и ее одежду, как будто это и были самые удачные карнавальные грим и наряд. Среди всех этих крючковатых носов и лунных ликов она и сама словно утратила облик, утратила личность.