Она не могла бы сказать, сколько времени все это продолжалось. Ей показалось — целую вечность. Когда в комнате стало тихо, она поняла, что одна здесь, все ее покинули, и заплакала. Образ истерзанного Никлауса настиг ее, словно удар кинжала в самое сердце. Она взвыла от стыда, смешанного с отчаянием.

Ее отвязали несколько долгих часов спустя, когда яд сам собой растворился, сгинул без следа. От чудовищного желания, овладевшего ею, осталось лишь воспоминание. Мери была совершенно измучена. Служанка, снявшая повязку с ее глаз, помогла ей добраться до кресла и одеться в монашеское платье.

— Вас проводят, — без малейшего сочувствия в голосе сообщила она.

Мери кивнула и, сломленная, побежденная, позволила себя увести.

Маркиз де Балетти был прав — она получила именно то, чего заслуживала.

9

9

На следующий день мать-настоятельница послала за ней. Мери поплелась следом за послушницей, тело и душа у нее болели, как будто ее избили или даже колесовали… нет, еще сильнее.

Всю долгую бессонную ночь она проплакала. Все накопившееся в ней страдание медленно покидало ее, а она ничего не могла поделать, только терпеть, отдаться на волю этого непрерывного потока, который временами начинал ее терзать невыносимыми видениями.

В том, что с ней случилось, не было никакого смысла. Она не понимала правил этой игры, ее законов. Если Балетти было известно ее имя, он не мог не знать и того, зачем она приехала в Венецию. И тогда к чему это все? Чтобы ее испытать? Всласть натешиться, унижая ее? Что ж, в этом он преуспел. Но это ничего не объясняло. Если бы маркиз, как она предполагала, хотел заполучить нефритовый «глаз» и ради этого объединился с Эммой, то вполне мог бы воспользоваться ее беспомощностью и потребовать открыть ему, где спрятана подвеска. Но он ни о чем таком не спросил.

Что касается Больдони, он, должно быть, понял, что она и маркиз испытывают друг к другу взаимный интерес. Если венецианец любит ее так сильно, как уверял, то не сумеет смириться с их дальнейшим сближением. Она не боялась потерять Больдони. Но ей не хотелось без всякой на то причины его обижать. И надо было обладать черной душой Эммы, чтобы пренебречь его чувствами. Она была обязана Джузеппе вновь обретенным вкусом к жизни. Может быть, она даже перестаралась, зашла слишком далеко. Но, как бы там ни было, он не заслуживал, чтобы в благодарность за все, что он для нее сделал, она ответила ему предательством. Должно быть, он в бешенстве сейчас и чувствует себя оскорбленным. А она чувствовала себя безоружной. Мери не раз вступала в сражение, не раз бросала вызов смерти, не испытывая настоящего страха. А то, что произошло вчера, повергло ее в ужас. Она ничего не понимала в любовных тонкостях, которые всю душу и тело ей переворачивали. Прежде она не знала этих мук, этих ран и этих осложнений. Со шпагой в руке она могла броситься на любого врага, она ничего не боялась. А здесь ее оружие было ни к чему. И познания, приобретенные в доме леди Рид, тоже оказались бесполезными. Она явилась сюда преследовать Эмму, воображая, будто обрела богатый опыт ведения интриг, жестокой мести. И что у нее осталось после этого вечера? Одно только ощущение, будто она лишилась всего. Совсем ничего не осталось. А тайна, окружавшая Балетти, сделалась еще более непроницаемой. Мери стала думать о сыне, о письме, присланном несколько дней тому назад в монастырь Пресвятой Девы Марии. Форбен сообщал, что полученные им распоряжения приближают его к Мери, поскольку ему поручено наблюдать за имперскими судами в водах Адриатики. И уверял, что Никлаус-младший на корабле совершенно счастлив. Они оба помогали ей жить.