— Понимаю, — смертельно побледнев от с трудом сдерживаемого гнева, проронил Форбен. — Этот паршивый пес, посол, так легко не отделается.

— Не советую вам на него нападать, — возразила Мери. — Они с Больдони…

— Господин Больдони, как и маркиз де Балетти, погиб во время пожара, когда загорелись дома того и другого, — перебил человек, до сих пор сидевший молча.

— По крайней мере, такие ходят слухи, — прибавил кто-то.

— Это подтверждает, что господин Эннекен де Шармон намерен не оставлять никаких следов, позволяющих его обвинить. Теперь вы ничего не сможете доказать, капитан. Корк уже ничего не расскажет, а я слишком ничтожна для того, чтобы противостоять могуществу этих людей. Если вы будете упорствовать, все равно ничего не добьетесь, только дадите им пищу для злословия.

— Я, в общем, с этим согласен, — подал голос старший помощник Форбена, который был помоложе капитана, однако говорил веско и обдуманно.

Он не отводил от Мери взгляда, и она чувствовала, что любопытство и доброжелательность, светившиеся в его глазах, непритворны, за всем этим не кроется никакого умысла.

Мери отодвинула стул и встала. Она наконец-то насытилась, даже пресытилась, но чувствовала себя совершенно измученной. Этот разговор ее утомил, все-таки она была еще очень слаба.

— Господа, позвольте мне удалиться. Я устала.

Все разом поднялись, прощаясь. Мери любезно им улыбнулась, положила салфетку на стол рядом с прибором и вышла, не дожидаясь десерта.

Однако вместо того чтобы отправиться в свою каюту, как могли бы предположить оставшиеся, она поднялась на полуют и, подставив лицо ветру, стала вглядываться в линию горизонта. Вдали угадывались мачты какого-то судна. На потемневшие, с пенными барашками волны легли последние отблески заката. Розоватая пышная пена набегала на борта, затем растворялась в посеребренной бронзе волн. Время от времени из воды радостно выпрыгивали дельфины — их повсюду было много в Средиземном море. Мери полной грудью вдыхала морской ветер, юбка липла к ногам, все тот же ветер дерзко ласкал округлое начало открытой груди. Она подумала о Балетти, не подпуская к себе воспоминание о его разрывающем душу последнем взгляде, не позволяя себе представить, что его последний крик мог напоминать последний крик Никлауса. Маркиз хотел защищать ее, оберегать, дать ей все. Она осталась с пустыми руками, но это ей было безразлично. Ей недоставало только его самого, его присутствия рядом. Ей хотелось бы выведать тайну хрустального черепа, но только вместе с ним и ради него, а когда не стало Балетти, и сами поиски утратили смысл. Мери оборвала свои размышления и стала смотреть, что делается на судне. Его готовили к ночи, словно новобрачную, которая сбрасывает кружева, чтобы доверчиво предложить себя любимому, оставшись беззащитной и нагой. Паруса были убраны, постукивали мачты, шуршали фалы и ванты, и все это сливалось в медленную колыбельную. Корпус фрегата тихонько стонал под лаской волн.