* * *

Энн Бонни вернулась в свою камеру. Грудь ее сжимали невидимые тиски, сдавливали так, что дыхание перехватило. Никогда бы она не подумала, что от этого может быть так больно. До того больно, что она, как вошла в камеру, так больше и не двигалась. Сидела, прислонившись к стенке, в самом темном углу, и терлась об нее спиной, чтобы холодные шершавые камни, раздирая несвежую, истрепанную одежду, царапали кожу: хотела, чтобы эта боль заглушила ту, другую, которую она в себе удерживала, не давая прорваться наружу. Чтобы тюремщики не смогли потешиться, порадоваться, глядя на нее. Чтобы остаться верной созданному легендой образу бесчеловечной твари, не знающей ни раскаяния, ни страданий. Над ее головой в стене было узкое окошко, туда залетал морской ветер, касался ее лица. Глотнуть хоть немного запретной свободы — и это тоже было воздаянием почестей умершей. Как Энн ни крепилась, смерть Рекхема сильно ее задела, но смерть Мери оставила беззащитной. Она и представить себе не могла, что будет так нестерпимо из-за этого страдать. Не знала, что так сильно ее любит. За время, прошедшее с той минуты, как объявили приговор, она успела привыкнуть к мысли о виселице. Так и видела, как бесстрашно поднимается, насвистывая, на эшафот, а Мери с достоинством идет рядом. Энн никогда не боялась смерти, слишком любила бросать ей вызов. Но эта смерть была несправедливой. Мери не должна была вот так закончить свою жизнь. Жалкий и печальный конец. В тюрьме.

На мгновение ей почудилось, будто она вновь слышит голос мулатки, проворчавшей: «Придет и твой черед, Энн Бонни! Да, придет и твой черед». Она дала себе клятву, что этому не бывать. Этим рукам она не позволит прикоснуться к своему телу. А если ведьма явится снова, чтобы украсть у нее душу, то, как бы ни была черна эта душа, Энн не отдаст ее, чтобы мулатка подкрепила собственную. Задушит своими руками, такими белыми на ее черной шее. А потом убьет себя. Она пока не знала, как это сделает и каким оружием. Но сделает. Любым способом. Для того чтобы не попасть в руки какой-нибудь другой ведьме.

…Ребенок принялся колотиться изнутри в туго натянутую кожу ее живота. Она снова выглядела пристойно благодаря чистому просторному платью, которое ее заставили надеть ради церемонии, отобрав старое, разодранное на животе, который так и выпирал наружу, будто хотел показать всю нелепость упорного стремления ребенка жить, несмотря на мерзкую обстановку, в которой его мать гнила заживо.

Энн машинально погладила живот ладонью, успокаивая ребенка. Сколько раз она представляла себе, как Мери делает в точности то же самое? По ее щеке покатилась слеза. Энн стиснула зубы, чтобы за этой слезой не последовали другие.