Эдони еще долго стояла на коленях рядом с ней, не переставая молиться, потом поискала пульс на яремной вене, с довольным видом распрямилась и сложила мозолистые руки Мери на переполненной молоком груди. Затем торжественно уложила ребенка между ног матери, так, чтобы его маленькая безжизненная голова покоилась на ее лобке. И только после этого одну за другой загасила свечи, рассеяла в соответствии со своим странным ритуалом порошок и сложила имущество в корзину.

Уже у двери, остановившись на верхней ступеньке, мулатка протянула руку по направлению к последней свече. Словно по волшебству, язычок пламени стал уменьшаться и в конце концов исчез, унеся с собой образ Мери Рид. Тогда мулатка постучала в дверь, которая со скрипом отворилась, и вышла. Поравнявшись с решеткой камеры Энн Бонни, она на мгновение задержалась. Энн не шелохнулась. Женщины посмотрели друг другу в глаза. Эдони хотела, чтобы ее взгляд светился умиротворением и доверием, однако Энн прочла в нем лишь нечистое удовольствие и, с вызовом плюнув на пол, отвернулась, чтобы не завыть в голос. Эдони, смирившись, последовала за сторожем, вышла из здания тюрьмы, пересекла под мелким теплым дождиком внутренний двор. Добравшись до тяжелых железных ворот в высокой тюремной стене, незаметно извлекла из-под своего цветастого одеяния туго набитый кошелек.

— Не забудь, — сказала она сторожу. — Похороны сегодня вечером, не позже. В церкви Святой Екатерины. Ты не должен разлучать мать с ребенком. А гроб закроешь только перед тем, как увезти. И Энн Бонни близко не подпускай. Все понял?

Тот кивнул. Мгновение поколебавшись, прочистил горло и, наконец, осмелился спросить:

— А что с моим сыном?

— Исполни Божью волю, и Бог его исцелит, — смягчившись, произнесла Эдони, сунув ему в карман вместе с оплатой какую-то склянку.

Сторож повернул в замочной скважине огромный ключ, потом с усилием налег на тяжелую створку. Эдони своей грузной походкой вышла за ворота, не удостоив взглядом яркую пышную растительность, заполонившую все вокруг до порогов домов, как не удостаивала грязные и убогие стены темницы, которую покинула без всякого сожаления. Прошла пустынной в этот час сиесты улицей и остановилась рядом со скрытым тенью углублением в стене. Оттуда донесся мужской голос:

— Где ребенок?

— Слишком поздно, маркиз. В остальном все так, как ты хотел.

Он отозвался на ее тяжкую поступь усталым вздохом и велел идти дальше, не задерживаясь. Лежавшая перед мулаткой пыльная улица, по обеим сторонам которой стояли разномастные дома, спускалась к порту, оттуда на всех парусах один за другим уходили корабли. Жрица культа вуду еще крепче стиснула липкой рукой ручку корзины и всмотрелась в горизонт печальным взглядом, хотя на губах у нее расцвела открытая улыбка.