Поэтому согласился помочь ей с переездом. Отбивался от неё деньгами, сокращая редкие моменты личных встреч до нескольких минут где-нибудь на бегу, чуть позже — до не самых приятных столкновений в ночных клубах или многочисленных мероприятиях местной пафосной тусовки, куда по неосторожности и беспечности протащил её именно Глеб, не внявший моим предупреждениям и просьбам держать подальше от всего, что хоть как-то касалось моей жизни.

Впрочем, время показало, что Ксюше удалось одурачить всех нас так ловко, что, отбросив эмоции, это могло вызывать лишь восхищение.

Пять лет меня разрывало между лютой ненавистью к Маше, жестоко и беспечно отринувшей мои искренние чувства, и брезгливой ненавистью к собственному помешательству в те моменты, когда мне казалось, что я просто сделал всё не так, сделал недостаточно: не показал, не объяснил, не настоял. Неудивительно, что я так охотно верил всем рассказам Ксюши о том, как Маша счастлива, как ей хорошо в родном городе, какие у них доверительные, тёплые и крепкие отношения с Пашей, — это помогало винить себя в случившемся чуть меньше, её — чуть больше.

Заниматься самообманом день ото дня, ночь к ночи, повторяя, что мне уже всё равно.

И даже когда в приливе странной ностальгии и убивающей честности Ксюша обмолвилась о том, что перехватила и присвоила себе ту записку, которую я оставлял в надежде хоть как-то донести свои настоящие чувства, у меня не случилось шока, нервного срыва, приступа неконтролируемой ярости. Как будто ничего и не изменилось вовсе.

Я уже получил фамилию отца и место директора компании, дарованное с барского плеча сразу после смерти деда. У меня была понимающая, милая и заботливая Саша, — первая девушка, с которой я решился завести отношения после нескольких лет крепкой дружбы и той поддержки с её стороны, что буквально за шкирку вытянула меня из ямы депрессии в первые дни после теракта на выставке. Появились настоящие друзья, деньги, возможности…

Но радости не было. Я испытывал только злость и тоску, которые то не давали мне заснуть по ночам, то будили с первыми лучами рассвета и гнали туда, где меня уже давно никто не ждал.

Наверное, мне удалось бы прожить всю свою жизнь именно так, по инерции, заглушая любые не вписывающиеся в привычный распорядок мысли и чувства.

Один вечер. Одна встреча.

Всё слетело к чертям.

Осознание правды, — той самой, которую пять лет позволял подменять более удобной для себя ложью и которую почти год упрямо отрицал, — навалилось сверху тяжестью огромной гранитной плиты. Меня прибило и размазало, перетёрло в жерновах отчаяния и боли за упущенное время, украденное счастье, сломанные судьбы.