Внезапным спасением стало мамино обучение по воскресеньям, о котором я бы и не вспомнила сама, не услышав обсуждения родителей за завтраком. И судя по тому, что у мамы сегодня был назначен зачёт, у меня появлялась возможность около трёх часов посвятить математике. Точнее, человеку, знающему математику гораздо лучше меня.

Мы встретились в кафе неподалёку от моего дома (специально, чтобы у меня была возможность очень быстро вернуться в случае экстренной необходимости) и, взяв по кружке кофе, пытались систематизировать мои знания и вычислить пробелы. Получалось, увы, что у меня скорее обнаруживались редкие проблески знаний среди огромного пробела величиной примерно с треть учебника.

Иванов держался стойко, говорил спокойно и воздерживался от шуток в мой адрес, наверняка задействовав для этого всю имевшуюся выдержку. Наверное, он объяснял всё действительно очень хорошо, но я не могла заставить себя слушать, расплываясь от ощущения счастья, граничившего с эйфорией и помутнением рассудка. Сосредоточиться более чем на трёх словах подряд не выходило: я начинала заглядываться на его губы и думать о том, как близко мы сидим, вплотную прислонившись друг к другу.

— Полина, ты хоть что-нибудь услышала? — спросил Максим, вовсю забавлявшийся моей растерянностью. Каждый раз, как он отрывался от тетради, где быстро и наверняка правильно решал уравнение, параллельно объясняя мне, что к чему, мне приходилось воровато переводить взгляд с его лица на ровный ряд цифр, изображая увлечённость математикой.

— Как минимум вопрос, который ты только что мне задал, — ответила я, разглядывая уютную обстановку кафе. Время близилось к полудню, и посетители только начинали подтягиваться, и пока что можно было вдоволь насладиться возможностью побыть наедине. Именно эти мысли никак не давали мне покоя и не способствовали успешному освоению материала.

— Хотя бы честно, — он рассмеялся и притянул меня ближе к себе, одной рукой обняв за талию. Потерся кончиком носа о висок, несколько раз легонько коснулся губами щеки и только потом неторопливо поцеловал.

Я чувствовала себя счастливой. Это ощущение поразительного спокойствия и в то же время восторга окутывало тело тёплой дымкой, уютной и мягкой, словно меня заботливо обернули в плед, укрыв от промозглой погоды. Мне казалось, что ещё несколько минут этого состояния, ещё пару ласковых прикосновений, ещё хотя бы один поцелуй, — и я начну сиять и светиться, как лампочка огромной мощности.

А вот Иванов оставался невозмутимым и умиротворённым. Если мне приходилось прикладывать усилия, чтобы как-то сдерживать эмоции, выкручивающие кости, пробегавшие по нервным окончаниям с такой же скоростью и силой, как болевые импульсы, то он выглядел скорее как человек под анестезией. Я повторяла себе, что, в отличие от меня, для него это всё не ново и, возможно, даже привычно и обыденно, что парни вообще более сдержанные в проявлении своих чувств, да и волнение — ничуть не показатель наличия или отсутствия тех самых чувств. Я убеждала себя, что он и не обязан испытывать ко мне то же самое, что я испытывала к нему, и большинству достаточно и обычной симпатии, чтобы хорошо проводить время вместе.