– Кларенс, пожалуйста…
– Хулия, да что с тобой? Не лучше ли позвать врача?
– Скажи мне, дорогая. Твои отец и дядя знают?
– Кажется, моя мать – единственная, кто что-то подозревает.
Хулия закрыла лицо руками и заплакала.
– Ох, Кларенс… Я думала, ты копаешь в верном направлении. Боюсь, произошла ужасная ошибка… Я должна была рассказать тебе раньше! О боже, боже…
Кларенс посмотрела на свои побелевшие костяшки.
– Настоящий отец Лаа – Килиан. Твой дядя регулярно передавал деньги, чтобы они не нуждались. Сначала через моего мужа или через врачей от гуманитарных организаций. Потом, когда Мануэль перестал ездить, деньги передавал Лоренцо Гарус. Но через посредника, потому что Бисила не имела контактов ни с одним белым… Я должна была тебе сказать… Никогда себе не прощу.
– Но я всегда думала, что это папа! В тот день, когда ты была в нашем доме с Асенсьон, вы говорили, что папа тоже страдал…
– Я имела в виду то, что случилось с Моей! Боже, боже мой! – Хулия схватилась за щеки и быстро ушла.
Кларенс продолжала сидеть, закрыв лицо руками. Потом поднялась в номер и позвонила сестре, но ни домашний, ни сотовый не отвечали. Она легла на кровать и разрыдалась.
Даже возвращение из Малабо не было таким мучительно долгим, как возвращение из Мадрида в Пасолобино в пасхальное воскресенье. Пока остальные разгружали машину, она побежала в комнату Даниэлы. Сестра сидела среди десятков скомканных одноразовых салфеток, сжимая в левой руке обрывок фотографии.
– Он ушел, – повторяла она между всхлипами.
Кларенс села рядом и нежно обняла ее за плечи.
– Как он мог его бросить? О чем он думал? Знаешь, у Лаа такой же
Она потерла виски, по щекам снова покатились слезы.
– Не знаю, смогу ли я смотреть папе в глаза… Нет, лучше ты… Поговори со своим отцом, Кларенс. Сегодня. Сейчас.
– Я попробую.