– Ну, Ксана, как ты знаешь, пропала первая, Инна уволилась в декабре и сгинула в Киеве, ты – в начале апреля, за тобой сразу ушла глупышка Алиме, еще и скандал напоследок устроила, что мы татар обижаем.

– Что, так и устроила? – удивился Антон.

– Да, время сейчас такое. В людях самое плохое проявилось, полезло изо всех щелей, словно зараза. Исчезли правила приличия, остался страх, замаскированный хамством. Все, на самом деле, панически боятся перемен, даже если внешне радуются.

– Палыч, а вы почему не радуетесь? Вы же всегда были на стороне России.

– Резкая смена государственности, мой мальчик, как и революция, это разруха, как бы ни были благоприятны последствия. Мне вот сейчас надо перерегистрировать издательство по российскому законодательству, а там очереди сумасшедшие, никто ничего не знает, сотрудники налоговой в обмороке, пробиться невозможно. В комитете по печати то же самое. Можно было бы на визитках и листовках заработать, так заказы выполнять некому.

– А журналисты?

– Двое уехали в Украину, остальные выжидают, макароны из старых запасов доедают. Да и рекламировать пока нечего. Бизнес в шоке, ему не до рекламы, – Пал Палыч тяжело вздохнул. – Ну, ладно, а ты чего вернулся? Ты же так бился за правду, всех агитировал, мечтал уехать на родину.

Антон передернул худыми плечами, на глаза навернулись злые слезы.

– Дурак был. Испугался, занервничал, наделал глупостей. Не нужен я там никому, чуть на фронт не отправили. Сбежал, теперь у них в уголовном в розыске. Хочу вот опять у вас работать. Если можно.

– Можно, конечно, если не шутишь, – Пал Палыч оживился, – вот только как наше издание заново из руин поднять, ума не приложу. Была бы Александра, придумала. А я что-то сильно устал от проблем.

– От Ксаны ничего не слышно?

– Ничего, – Палыч обреченно покачал головой, – наверное, умерла. Знать бы наверняка, молебен за упокой заказал бы… Кстати, у меня коньяк остался, будешь?

Антону было все равно, что пить – хоть бормотуху, лишь бы избавиться от давящего ощущения всеобщей разрухи. Видеть пыль, высохшие цветы и Палыча в депрессии было невыносимо. Ему показалось, что действительно все рухнуло окончательно. Это было еще хуже, чем ссора с Зоечкой, из этой ситуации точно не было выхода.

Палыч достал коньяк, они выпили сразу по две рюмки. Антон подробно стал рассказывать главреду о своих злоключениях, предательские слезы обиды сдержать было невозможно, он отворачивался в сторону и не мог прекратить говорить, будто прорвало плотину, так долго сдерживающую эмоции. Ему очень нужно было хоть кому-то рассказать о своих бедах и, возможно, понять, не наделал ли он еще более непоправимых глупостей.