Отец посмотрел на нее с грустью в глазах. Мать, нахмурившись, села.

– Джейн, твоя затея так ненадежна!

– Как и все, что чего-нибудь стоит, мама.

Миссис Остен посмотрела на дочь широко раскрытыми глазами. В комнате опять воцарилась тишина.

– Господи боже! Простите, мэм! – пробормотала Маргарет, которая опять было вошла, но, увидав вытянутые лица безмолвствующих хозяев, поняла, что им по-прежнему не до нее.

Сделав книксен, она хотела ретироваться, дабы не нарушать скорбной торжественности момента, однако миссис Остен ее остановила:

– Чего тебе, Маргарет?

– Кухарка спрашивает, – заговорила девушка осторожно, – придет ли завтра миссис Линделл. Ведь барышня-то вернулась… Коли придет, то не сходить ли мне за дичью в лавку на Спенсер-стрит? Там она, конечно, дорогая, да только та, которую мы в прошлый раз подавали, была с душком и дробью нашпигована. Миссис Линделл осталась недовольна.

– А я так съел за милую душу, – проворчал преподобный.

Гостиная снова погрузилась в молчание. Миссис Остен, продолжавшая неподвижно глядеть на дочь, заговорила только тогда, когда служанка опять вознамерилась уйти.

– Передай кухарке, – твердо произнесла мать семейства, – что тех птиц, которых подстрелит преподобный Остен, будет достаточно. Если наша дочь решила остаться старой девой, нам незачем тратиться на покупную дичь для свахи.

Маргарет кивнула и с улыбкой вышла. Глаза Джейн наполнились слезами.

– Миссис Остен? Вы это всерьез? – промолвил отец.

– Я люблю вас, мама, – прошептала Джейн, прежде никогда не говорившая матери таких слов.

Миссис Остен, тоже прослезившись, спросила:

– Ну и что теперь?

Дочь улыбнулась и пожала плечами.

* * *

Джейн лежала и смотрела в стену. С тех пор как она возвратилась домой, прошло уже шесть недель. Ее мучила бессонница. Каждую ночь она тщетно уговаривала себя: «Ты устала, засыпай». Вот и сегодня часы пробили сначала одиннадцать, потом двенадцать, потом час, а Джейн все не спала. В два она решила встать, выпить чаю, пройтись. К трем вернулась в постель: сна ни в одном глазу. К четырем на ее плечи навалились все горести человечества. В пять она смирилась с тем, что сегодня уже не уснет, а в шесть задремала, чтобы проснуться в семь от шума пробуждающегося дома и потом весь день ходить, как привидение.

Джейн плакала часами: тихо – на полу у себя в комнате, громко и зло – в лесу, обнимая стволы деревьев. Она уже с трудом могла вспомнить, как он дышит, как ощущается его прикосновение. Память о нем стиралась, но боль в груди не стихала. Ночами, когда все спали, Джейн глядела в потолок и думала о том, насколько ужасен совершенный ею поступок.