Она молча кивнула и позволила Летишии вывести ее через заднюю дверь.

Руди остановился рядом со мной.

– Спасибо тебе, сынок. За то, что так добр к ней.

Он похлопал меня по плечу и ушел, а мне чертовски захотелось закричать:

«Это моя вина. Моя».

Меня затопила ярость, обжигая вены, словно пламя. Я схватил метлу в задней комнате и вцепился в нее, будто это была гребаная глотка Фрэнки Дауда. Я погрузился в работу, убирая осколки стекла и, насколько мог, приводя в порядок разбитые витрины, извлекая из мусора ювелирные изделия.

Как бы мне ни хотелось, я ничего не мог поделать с краской из баллончика. Я желал бы все это закрасить, чтобы Шайло, вновь увидев свой магазин, не чувствовала себя настолько опустошенной.

Когда я закончил все, что мог сегодня сделать, часы показывали почти два ночи. Я загрузил все изделия Шайло в багажник «Бьюика» и положил на заднее сиденье, потом сумел кое-как запереть дверь на цепочку и висячий замок.

Я поехал домой к Шайло. Руди отвез Мари и Летишию обратно в отель. Берти и Биби еще не спали. Они сидели на диване, пили чай и приглушенно разговаривали.

– О, милый, – проговорила Биби, заливаясь слезами. – Руди все нам рассказал. Неужели все настолько плохо?

– Да, плохо. Шайло спит?

Берти кивнула.

– Бедное дитя. Сначала Мари, благослови ее Господь, а теперь это…

– Я хочу проверить, как там Шайло, – проговорил я.

– Спасибо, – произнесла Биби. – Спасибо, милый, за все, что ты сделал…

«Все, что я сделал…»

Я зашагал по коридору к комнате Шайло. Радужные огни горели тускло, но я сразу понял, что ее кровать пуста.

«Ладно. Она в ванной. Или снаружи, в сарае. Работает, чтобы как-то сгладить урон сегодняшнего вечера».