Я повернулась, чтобы подняться наверх. Нога случайно пнула что-то мягкое, отчего это нечто пролетело через весь отполированный пол. Большая игрушечная собака, темно-коричневая с черными пятнами, острыми, треугольными ушами и длинным, толстым хвостом. Хвост был порядком пожеван, и я подумала, что это кто-то купил Генералу Ли игрушку. На красной кнопке на одной из лап была надпись «Жми». Что я и сделала. Моя смелость была вознаграждена собачьим «гав-гав». Похоже, в мое отсутствие жизнь в доме продолжалась. Мои друзья работали над домом и даже покупали для моей собаки игрушки. Без моего ведома или участия. Как будто всех пригласили на день рождения, а меня забыли.

Чувствуя себя глупо, я поставила собаку на нижнюю ступеньку и поднялась по лестнице в свою комнату. Мгновение поколебавшись, я повернула дверную ручку и вошла. Спальня встретила меня теплом, и я поняла, что я здесь одна. Альбомы были сложены стопкой на комоде, где я их оставила. Последний, который я посмотрела – с крестильной фотографией, – лежал сверху. Слишком поздно вспомнив, что забыла перчатки, я потянулась к альбому. От предвкушения по моим рукам тотчас как будто пробежал ток. Подойдя к кровати, я села, положила альбом на колени и открыла его.

В нос сразу ударил запах летней травы и жасмина. Мягкая земля как будто чуть просела под моими ногами, когда я наклонилась вперед, чтобы подтолкнуть деревянные качели. Вместе с летним воздухом в комнату влетели радужные пузырьки детского смеха. Я почувствовала, что улыбаюсь, хотя мои губы оставались неподвижными. Напротив меня стоял высокий, темноволосый мужчина с фотоаппаратом в руках. Затянутой в лайковую перчатку рукой я придержала веревку и осторожно остановила качели, чтобы мы могли вместе посмотреть в объектив. Мужчина попросил нас улыбнуться, что мы и сделали, и он запечатлел на пленке этот прекрасный летний день.

Я посмотрела вниз и снова увидела записи. Рука с длинными пальцами, которую я привыкла видеть, держала авторучку, выводя по странице буквы.

31 августа 1929 года Мой дорогой Роберт становится таким же заядлым фотографом, как и я, и только и делает, что снимает на пленку меня и нашего любимого Невина. Я не возражаю, поскольку мне хочется иметь как можно больше фотографий нашего сына. А вот моих, по-моему, уже достаточно, но Роберт настаивает, и я с ним не спорю. Он окружил нас заботой и делает все для того, чтобы нас не коснулись проблемы большинства наших друзей и соседей и постоянное разорение банков. Но я все равно волнуюсь, поскольку чувствую, что трудные времена вынуждают Роберта ввязываться в разные дела, браться за которые он в прошлом счел бы ниже своего достоинства, однако я верю, что он поможет нам пережить эту бурю. В конце концов, он – Вандерхорст, как теперь и я, и все это сущие пустяки по сравнению с тем, что выпало на долю наших предков и на какие жертвы они были вынуждены идти, чтобы спасти наш прекрасный дом здесь, на Трэдд-стрит.